Стоя на кафедре, я с удовольствием наблюдаю за тем, как прихожане слушают мою проповедь и одобрительно кивают головами… во сне.

Если мне уготовано ползти, буду ползти; если прикажут летать — полечу; но счастливым не буду ни за что.

Если представить те роли, которые мы играем в жизни, в виде дыр различной конфигурации: треугольных, квадратных, круглых, прямоугольных, а людей — в виде деревянных брусков соответствующей формы, то окажется, что «треугольный» человек попал в квадратную дыру, «прямоугольный» — в треугольную, а «квадратный» с трудом втиснулся в круглую…

ЧАРЛЗ ЛЭМ

1775–1834

«Он примирил ум и добродетель после их долгой разлуки, во время которой ум находился на службе у разврата, а добродетель — у фанатизма», — писал Томас Баббингтон Маколей о Чарлзе Лэме, поэте, эссеисте, драматурге, критике, печатавшемся под псевдонимом «Элия» в «Лондон-мэгэзин» (первая серия очерков вышла в 1823 г., вторая — десять лет спустя). Высказывания Лэма, вошедшие в настоящую антологию, взяты из «Очерков Элия», в том числе из таких эссе, как «Две разновидности людей», «Разрозненные мысли», «Жалоб а холостяка», «Первое апреля», «Расхожие заблуждения», «Оксфорд на каникулах», «Об искусственной комедии», «Здравомыслие гения», «О трагедиях Шекспира», «О гении Хоггарта», а также из писем Лэма Колриджу, Вордсворту, Бернарду Бартону, Томасу Мэннингу и Джейкобу Эмбьюри.

Тот не чист душой, кто отказывается от печеных яблок.

Играют не в карты а в то, что играют в карты.

Человек — существо азартное. Хорошего ему мало. Ему подавай самое лучшее.

Нет в жизни звука более захватывающего, чем стук в дверь.

Все человечество, собственно, делится на две категории: одни берут в долг, другие дают.

Для взрослого человека доверчивость — слабость, для ребенка — сила.

Бедный родственник — самая несообразная вещь в природе.

Чем тяжелей болезнь, тем явственнее внутренний голос.

Нет большего удовольствия в жизни, чем сначала сделать тайком доброе дело, а потом, «по чистой случайности» предать его гласности.

Подаренная книга — это такая книга, которая не продалась и в ответ на которую автор рассчитывает получить вашу книгу — также не продавшуюся.

Люблю затеряться в умах других людей.

Для меня нет ничего более отвратительного, чем излучающие самодовольство лица жениха и невесты.

Если глупость отсутствует на лице — значит она присутствует в уме, причем в троекратном размере.

Газеты всегда возбуждают любопытство — и никогда его не оправдывают.

Каламбур — материя благородная. Чем он хуже сонета? — Лучше.

Богатство идет на пользу, ибо экономит время.

В компании себе равных школьный учитель робеет, теряется… Он, привыкший иметь дело с детьми, чувствует себя среди нас, своих сверстников, подобно Гулливеру в стране великанов…

На чувства у меня времени не хватает.

Книги думают за меня.

Как существо чувствующее я склонен к гармонии; однако как существу мыслящему она мне претит.

Каламбур — это пистолет, из которого выстрелили у самого вашего уха; слуха вы лишитесь — но не разума.

Я являю собой… сгусток суеверий, клубок симпатий и антипатий.

Всю свою жизнь я пытаюсь полюбить шотландцев… однако все мои попытки оказывались неудачными.

Факты в книжном обличьи.

Ничто не озадачивает меня больше, чем время и пространство, и вместе с тем ничто не волнует меньше: ни о том, ни о другом я никогда не думаю.

Последним моим вздохом я вдохну табак и выдохну двусмыслицу.

Будущее, будучи всем, воспринимается, ничем; прошлое, будучи ничем, воспринимается всем!

От природы я побаиваюсь всего нового: новых книг, новых лиц, предстоящих событий… всякая перспектива, в силу какого-то внутреннего изъяна, меня отпугивает… я почти утратил способность надеяться и хладнокровно отношусь лишь к пережитому.

Карты — это война в обличьи развлечения.

Я с уважением отношусь ко всякого рода отклонениям от здравого смысла: чем смехотворнее ошибки, которые совершает человек в вашем присутствии, тем больше вероятность того, что он не предаст, не перехитрит вас.

В смешанной компании человеку малообразованному бояться нечего: все так стремятся блеснуть своими познаниями, что не обратят внимания на ваши.

Я ко всему могу относиться равнодушно. Равнодушно — но не одинаково.

Наименьшую неприязнь иудей вызывает на бирже: торгашеский дух сглаживает различия между нациями — в темноте ведь, известное дело, все красавцы.

Не переношу людей, которые бегут навстречу времени.

Молитва перед едой — кощунство: негоже возносить похвалу Господу слюнявым ртом.

Нищие апеллируют к нашей общей сути: в их безвыходном положении сквозит достоинство — ведь нагота гораздо ближе человеческому естеству, чем ливрея.

Знание, посредством которого меня хотели оскорбить, может, по случайности, пойти мне на пользу.

В тревоге за нашу мораль мы держим ее под байковым одеялом, чтобы ее, не дай Бог, не продул свежий ветер театра.

Смерть не умаляет человека: сожженое тело весит больше живого.

Одиночество детства — это не столько мать мысли, сколько отец любви, молчания и восхищения.

Бедного попрекает бедностью только бедный, человек одного с ним положения, тогда как богатые проходят мимо, смеясь над обоими.

Контрабандист — это единственный честный вор, ведь крадет он только у государства.

Великий ум проявляется в поразительном равновесии всех способностей; безумие же — это несоразмерное напряжение или переизбыток каждой способности в отдельности.

Истинный поэт грезит наяву, только не предмет мечтаний владеет им, а он — предметом мечтаний.

Уж не знаю почему, но в ситуациях, где приличествует скорбеть, я не могу подавить в себе необыкновенную игривость мысли.

Сатира взирает на самое себя.

Высокие притязания — вовсе не обязательно свидетельство нерадивости.

Холодность — следствие не только трезвой убежденности в своей правоте, но и беспринципного безразличия к истине.

Самые блестящие каламбуры — это те, которые наименее подвержены глубокому осмыслению.