Дождь стучит по жестяной крыше заброшенного склада. Не льет, не барабанит – именно стучит. Методично, как телеграфный аппарат, выбивающий точками и тире шифровку из водяных пуль. Каждая капля – приговор к забвению. Здесь, в этом царстве ржавчины и сырости, кто-то поставил точку. Четвертую по счету.

Я стою на пороге, впуская внутрь не столько тело, сколько внимание. Позволяю картине впитаться через кожу, через запах, через звук. Воздух пахнет озоном, плесенью и… медью. Неприятной сладостью крови, которую еще не успели отмыть.

Мой взгляд начинает свою работу. Он холодный, отстраненный, методичный. Не смотрит – сканирует. Сначала общий план: груды гниющих ящиков, мутные лужи на бетонном полу, граффити на стенах, кричащие матом и безысходностью. Потом сужается. Ползет по контурам тела, лежащего в центре пустого пространства. Мужчина. Дешевый, промокший насквозь пиджак. Непрактичные туфли. Поза неестественная, сломанная.

Сотрудники уже роятся вокруг, как встревоженные осы. Вспышки фотокамер на мгновение замораживают капли дождя в воздухе, превращая их в хрустальную пыль. Я не двигаюсь. Я – ось, вокруг которой вращается этот хаос. Позволяю им делать свою работу, пока моя – только начинается. Мозг, отточенный годами, щелкает, как затвор камеры, выхватывая детали, отбрасывая шелуху. Беспорядок слишком аккуратен. Отсутствие борьбы. Убийство как ритуал.

И тогда я вижу их.

На груди, поверх мокрой ткани, лежит предмет, которому здесь явно не место. Карманные часы. Серебряные, старинные, с витой крышкой. Они отполированы до такого бледного, призрачного блеска, что кажется, светятся изнутри. Моя внутренняя линза фокусируется на них, вырезая из реальности все остальное.

Стрелки замерли.

3:42.

«Четвертый», – звучит во мне констатация, плоская и безэмоциональная, как голос диктора, объявляющий остановку. Бездомный на вокзале. Чиновник в кабинете. Студентка в парке. И теперь вот он. Ни возраста, ни социального слоя, ни образа жизни. Нет связующей нити. Кроме этих часов. Они – не улика. Улики нужны для суда. Это – знак. Послание. И оно адресовано… мне.

Старый шрам на боку, давно затянувшийся, вдруг посылает в мозг короткий, острый импульс боли. Не настоящей. Призрачной. Как эхо от выстрела, прозвучавшего десять лет назад.

– Алексей Игоревич?

Я не поворачиваюсь. Знаю, что это Денисов. В его голосе – напряжение гитарной струны, вот-вот готовой лопнуть. Он молод, рвется в бой, и оттого слеп.

– Пресса уже окрестила, – продолжаю я его мысль, все так же глядя на часы. Мой собственный голос возвращается ко мне приглушенным, хрипловатым от бессонных ночей. Он звучит здесь уместно – как скрип ржавой двери.

– «Хронометрист». Во всех утренних выпусках. – Денисов делает паузу, понижая тон. – Сверху… звонят каждый час. Прокурор требует срочных арестов. Любых. Сказали, нужен результат, а не идеальная картина.

«Идеальная картина». Вот именно ее я сейчас и вижу. Слишком идеальную. Как декорация. Чувство, от которого холодеет внутри, нарастает. Это не просто убийство. Это спектакль. И моя роль в нем уже прописана.

Я наконец отрываюсь от часов и делаю первый шаг вперед. Тяжелый ботинок с глухим стуком опускается на бетон. Звук гулко расходится под высокими сводами, утверждая мое присутствие. Мое право быть здесь хозяином.

Приседаю на корточки, не пачкая колени. Всматриваюсь в циферблат в сантиметре от лица. В остановленных стрелках я читаю не просто время. Я читаю насмешку. Высокомерную, ледяную.

Твое время вышло.

– Результаты будут, – говорю я тихо, почти для себя. Но Денисов за моей спиной выпрямляется, будто получив команду. – Собери все по трем предыдущим. Все. Не только то, что легло в папку. Найди свидетелей, которых отфутболили за «малозначительностью». Уличных торговцев, бомжей, пьяниц. И найди мне часовщика. Не того, что в музее консультирует. Найди того, кто в подворотне у метро чинит «пациков» дедам. Кто знает весь черный рынок этих… железяк.

Поднимаюсь. Моя тень, отброшенная очередной вспышкой, тянется по полу, накрывает тело, сливается с тенью мертвеца в одно бесформенное пятно. Я не испытываю к нему жалости. Жалость – роскошь, которую я не могу себе позволить. Я здесь с одной целью: закончить игру, в которую меня втянули против моей воли.

Но, глядя на холодное серебро часов, я чувствую не страх, не ярость. Я чувствую давно забытый, щемящий спазм в груди. Азарт.

Он вышел на тропу войны. Что ж. Игра началась.

Кабинет гудит, как растревоженный улей. Папки с фотографиями, распечатки вызовов, карты с булавками – всё кричит о хаосе. Я сижу за столом, но не вижу этого хаоса. Я вижу схему. Четыре точки на карте города. Четыре пары остановленных стрелок. И тишина между ними – громче любых улик.

В голове работает метроном. Такт за тактом. Я возвращаюсь к первому телу, найденному три месяца назад. Бездомный по кличке «Баян» в подсобке вокзала. Часы на 2:17. Тогда это списали на бытовуху, случайно забытые карманные. До второго убийства.

Дверь кабинета распахивается, впуская порцию нервной энергии. Это Денисов, его щёки красные не от мороза, а от адреналина.

– Нашли! – он почти выдыхает слово, хлопая папкой на мой стол. – Игорь Миронов. Сорок четыре года, бухгалтер в управляющей компании «Достояние». Ни семьи, ни близких. Соседи описывают как тихого, странного одиночку.

Я медленно поднимаю на него взгляд, давая ему понять, что одного лишь социального портрета убийцы недостаточно.

– И? – произношу я одним слогом.

– И у него коллекция! – Денисов торжествующе открывает папку, выкладывая фотографии. Снимки, сделанные в обычной «хрущёвке». На полках, в стеклянных витринах, аккуратно разложенные на бархате – десятки старинных карманных часов. Серебро, золото, эмаль. – Такие же, Алексей Игоревич! Такие же, как на местах! Мы уже везем его на допрос.

Мой взгляд скользит по фотографиям. Коллекция впечатляет. Идиотская. Слишком впечатляет. Настоящий маньяк, одержимый временем, не стал бы выставлять свою одержимость напоказ. Он прятал бы её. Как святыню. Как стыдную тайну.

«Слишком очевидно», – стучит в висках мысль.

– Основание для обыска? – спрашиваю я, уже зная ответ.

– Анонимный звонок. Мужской голос, сообщил, что видел, как Миронов возвращался поздно ночью в окровавленной одежде. Оперативники постучались «для беседы», он впустил, они увидели коллекцию… ну и пошло-поехало. Прокурор санкцию на обыск выдал за полчаса.

Аноним. Конечно. Классический ход кукловода, который торопится.

– А где он был в ночь последнего убийства? На складе? – уточняю я, уже чувствуя привкус подделки, как запах дешёвого пластика.

Денисов немного сдувается.

– Утверждает, что был дома. Один. Работал с отчётами. Никто не видел, не слышал. Алиби – ноль.

Идеально. Слишком идеально. Жертва, которую нельзя проверить. Коллекция, которая кричит о вине. Аноним, который всё запускает. Это не улика. Это готовая упаковка для дела. Аккуратная, с бантиком, подаренная мне… им. «Хронометристом».

Я встаю. Тело затекло и ноет. В окно бьётся мокрый снег, превращая город в размытое пятно.

– Начнём, значит, с Миронова, – произношу, Денисов кивает и уходит.

Допросная комната пахнет страхом и плохим кофе. Игорь Миронов сидит, ссутулившись, его пальцы бесконечно теребят край стола. Невиновный человек так не боится. Он злится. А этот… этот просто растворяется в ужасе. Его глаза за стёклами очков бегают, как рыбки в аквариуме.

Я не спешу. Даю ему полностью выговориться, попытаться построить свой хлипкий щит из «не знаю», «не помню» и «я не мог». Слушаю его тихий, срывающийся голос. Он не маньяк. Он жертва. Жертва обстоятельств. И чьего-то продуманного плана.