После храма пошел осматривать свое будущее жилище. И тут хоть плачь! Бедная избушка, в два окна, вросла в землю, полы провалились… Это дом священника, его предшественника.
Что делать? Как жить?..
Пошел знакомиться с соседями, а их было только два приказчика или, как они себя величали, управляющие имением. Приходит к первому – оказался добрым человеком: ободрил батюшку, приласкал, пообещал помочь, чем может. Заговорил отец Григорий о доме. «Надо, – говорит управляющий, – строить новый». – «Но ведь нет ни денег, ни лесу?» – «Все найдется, отец!» – «Кто же поверит мне?» – «Но почему же не поверить? Ведь жить приехал – не сбежишь. Вот поедем к соседу: у него есть готовый сухой лес – отпустит!»
Поехали. Долго отец Григорий не решался сказать, зачем приехал, да спасибо первому соседу: выручил! – «Что ж, отец, молчишь? Проси N» – «Простите: духу недостает!» – «А в чем дело?» – спрашивает хозяин.
Отец Григорий рассказал свою нужду. – «Ах, отец Григорий! Да бери, сколько тебе нужно!» – «Ведь взять – платить надобно, а денег нет у меня». – «Сочтемся, когда-нибудь заплатишь».
И отец Григорий при помощи тех же добрых людей (которые и денег дали) построил себе домик и, не теряя времени, в том же домике, где сам жил с молодою супругою, собрал ребятишек деревенских и стал их учить грамоте. Так, еще в 1848 году, положено было начало церковно-приходской школе, лучше сказать – школе грамоты. Тогда не «изыскивали средств», не ожидали помощи ниоткуда, а творили святое дело в простоте сердца: брали ребят – полтина с головы за выучку читать, писать и четырем правилам арифметики, горшок каши да мерку гороху на придачу – и дело кончено. Так велось с незапамятных времен, в такой школе учились и мы когда-то у своих родителей. Так учил и отец Григорий.
А учить он был мастер: все время, пока учился в семинарии, давал уроки в барских домах, откуда иногда за ним, как он, бывало, хвалился, «и каретку посылали». Детей он всю жизнь любил страстно, умел как-то особенно ласкать их, завладевать их сердечком, умел говорить их детским языком так, что ребятки льнули к нему не как даже к отцу, а как к родной матушке.
Шли годы, и школа отца Григория росла, ширилась, впоследствии разделилась на две: одна обратилась в начальную церковно-приходскую, другая – в двухклассную для питомцев Воспитательного дома. Пока не было последней, отец Григорий готовил питомцев к экзамену, и когда те выдерживали экзамен, то он получал за выучку от Воспитательного дома рублей уже по 17, а по 18 с ученика церковно-приходской.
Настала весна. Оказалось, что рядом с домом – болото. Отец Григорий немедленно принялся осушать это болото: провел канавы, выкопал пруд, и все это – один, своими руками. А затем насадил и сад из плодовых деревьев, который впоследствии стал давать ему до 70 рублей: яблоки и вишни он сам возил для продажи в Белокаменную.
Но главною заботою его был храм Божий. Он задался мыслию – непременно построить каменный храм. Двадцать пять лет строил он его, строил без крупных жертвователей, только на лепты прихожан да сбором по матушке-России чрез «дядю Власа», и построил ведь, да еще какой! Трехпрестольный, с золоченым пятиярусным иконостасом, с каменною колокольнею, и колокол в 200 пудов отлил… «Все Бог, – говаривал старец, – Бог да добрые люди – мои прихожане. Трудились, трудами созидали Божий храм. Устроили свой кирпичный завод, 25 лет возили дрова из лесных дач, кирпич, товары на фабрику покойного Павла Григорьевича Цурикова, – они возили, а я являлся в контору фабрики да за провоз-то, что следует, и получал, и отвозил в Москву при случае, сдавал в Сохранную казну. Так и копили по грошикам, а когда скопили малость, строить стали… Все Бог да мои добрые прихожане!»
Но смиренный пастырь и сам работал немало. Каждый день не раз он, в летнее время, поднимался по лесам на стройку, сам вместе с десятником (архитектор-то наезжал раза два во весь строительный сезон) следил за работами, делал указания, сам ездил закупать материалы, сам управлял кирпичным заводом, словом – везде являлся сам лично, не доверяя никому из посторонних – не потому, что не было у него добрых и честных прихожан: были в те времена хорошие люди всюду, – а потому, что «свой глазок – смотрок»: и товар выберешь получше, и купишь подешевле… Помню, в 1874 году, он заехал ко мне в Новый Иерусалим, где я был тогда послушником, радостный, торжествующий. «Слава Богу, – говорит, – освящение храма разрешено!» И рассказал, как принял его незабвенный святитель Московский митрополит Иннокентий. «Пришел я к нему не вовремя: он, батюшка, ушел в баньку, говорят мне. – Так я завтра приду, говорю я. – Ах нет, отец: этого у нас нельзя, Владыка приказал докладывать о всех, кто издалека придет, безотказно. – Сижу, жду. Говорят: пришел. Зовет к себе. Вхожу в кабинет. А он, батюшка, Царство ему Небесное, выходит ко мне запросто, в одном подрясничке, а с головки-то и бородки так и течет водица… Ну, что, отец, скажешь? Зачем пожаловал? – Рассказал я ему, в чем дело. – А издалека ты приехал-то? спрашивает меня. – Верст за 70. (Надо помнить, что в те времена еще не было ни железных дорог, ни шоссейных.) – А где, говорит, остановился? – На постоялом дворе, отвечаю. – Ах, как это неудобного, заботливо сказал святитель. Надо поскорее тебя отпустить, а то консистория-то затянет дело… Да вот что: я напишу резолюцию сейчас же, тебе канцелярия моя даст копию засвидетельствованную, и ступай ты с Богом, покажи благочинному, да и освящайте святый храм… Вот какой был ангел Божий!» И слезы благодарности к великому равноапостольному святителю орошали старческия ланиты моего дядюшки. «Каждый день, и утром и вечером, поминаю я его на своей грешной молитве, – прибавлял старец, – а когда служу, то имя его с родными своими неотменно поминаю».
И храм был освящен отцом благочинным. Отец Григорий сказал своим добрым сотрудникам-прихожанам слово, растрогавшее их до слез. Вообще, он поучал своих духовных чад не мудрствуя, в простоте сердца и от сердца, слов своих не писал, а говорил то, что подсказывало ему сердце да любовь к детям духовным. И слово его как доброе семя ложилось на простые сердца и приносило плод по роду своему. Но, следуя заповеди Апостола – любить не словом только, но и делом, отец Григорий показывал и на деле свою любовь к прихожанам. Случалось, например, что, обходя приход со святынею в Пасху, он замечал, что у бедняка мужичка двор раскрыт, солома снята с крыши и скормлена скоту: ясно, что платить батюшке за службу на дому у него нет ни гроша. Мужичок встречает батюшку у ворот, берет благословение, а отец Григорий его спрашивает уже: «Что, брат, заплатить-то нам нечем?» – «Не обессудьте, родной», – отвечает тот. И отец Григорий, вынимая из кармана 15–20 копеек, сует мужичку в руку, оглядываясь, как бы этого не заметил дьячок. «Возьми, брат, расплатись с нами, а то дьячок-то будет скорбеть: ведь я-то, пойми, я-то как-нибудь проживу, а он получает восьмую копейку: как ему жить с его большой семьей?» – И не бывало случаев, чтоб эти двугривенные или пятиалтынные не возвращались батюшке, хотя поздней осенью, с глубокой благодарностью.
Вот почему так горячо любили его прихожане, и надо было видеть, как они провожали его, когда он, после тяжкой, в течение целого года, болезни, решился выйти за штат: толпами проводили его до границ прихода и горько плакали – эти мужики, эти грубые на вид натуры… А когда старец поселился в Москве, то нередко, бывая там, навещали его, своего «батюшку родимого», приносили ему немудреные деревенские гостинцы. Да и в Петрове, несмотря на бедность прихода, дом его, милостию Божией и любовию прихожан, можно было назвать полною чашею: были у него и лошадки, и коровки, были и гуси, и утки на его самим вырытом пруду, родилась у него в поле и ржица, и гречиха, и картошка, и вика…
Все Бог благословлял!
Любил покойный переноситься воспоминаниями в свое родное Петрово. С какою благодарностью к Богу рассказывал он о своем житье-бытье в этом скромном уголке Московской епархии! Нередко слезы лились из очей его, слезы, сопровождаемые славословием ко Господу. И стоит отметить эту добрую черту в его духовном облике: умел он крепко привязываться к людям, зато, где он ни бывал, где ни жил, – везде Бог посылал ему людей, которые умели ценить его доброе сердце, отвечали ему любовью и давали его отзывчивому сердцу пищу к излиянию благодарности к Богу за любовь этих людей и к молитве за них.
