Как полагается приличному путешественнику, за первый месяц жизни в Париже я посетил и перепробовал все что можно и на второй месяц должен был сам изыскивать для себя развлечения. Досыта наездившись по всем прославленным предместьям, я открыл для себя, что во всех путеводителях между отмеченными точками, обязательными к посещению, расстилается terra incognita, абсолютно не охваченная гидами. Итак, я приступил к собственным исследованиям и, отыскав что-нибудь любопытное, возвращался туда же и на следующий день.
Со временем мои путешествия привели меня в Монруж, и я увидел, что вокруг меня просто Ultima Thule – абсолютно нетронутые и девственные социальные джунгли, столь же неизведанные, как страна у истоков Белого Нила. Оттого-то я и решил глубоко и всесторонне исследовать популяцию помоечников: их среду обитания, повадки и способы выживания.
Труд этот был неприятен, тяжел и не сулил ни малейшей награды в будущем. Тем не менее упорство победило здравый смысл – и я погрузился в свое исследование с настойчивостью, достойной лучшего применения, и если бы ту энергию, которую я вкладывал в изучение быта обитателей свалки, я тратил на что-то полезное, успех был бы мне обеспечен.
Однажды в сентябре – день уже клонился к вечеру – я вошел в святая святых города отходов. Очевидно, именно там в большинстве своем и обитали помоечники, или, как их звали в Париже, шифонье, поскольку именно тут груды мусора у дороги громоздились в некоем своеобразном порядке. Я прошел мимо этих груд – они высились вдоль тропки, как часовые. Меня переполнял азарт ученого: я желал во что бы то ни стало дойти до самого сердца помойки и проследить, куда же девается весь этот гнилой хлам.
За хребтами мусорных гор я заметил несколько фигур, которые сновали то тут, то там, с интересом поглядывая на чужака, осмелившегося проникнуть на их территорию. Район этот более всего напоминал помойную Швейцарию, и, когда я шел вперед, извилистая тропка петляла вокруг вонючих холмов так, что осмотреться не было никакой возможности.
Вскоре я попал в некое поселение шифонье. Вокруг громоздились расползающиеся на глазах лачуги, какие встретишь разве что на Алленских болотах: грубые домишки с плетеными стенами, обмазанными глиной, а крышей служила наваленная поверх стен засохшая дрянь. Ясно, что никто в здравом уме и твердой памяти не совался в эти места, – впрочем, возможно, что, зарисуй эти трущобы какой-нибудь акварелист, поселочек помоечников оказался бы даже миленьким, но, конечно, для этого пришлось бы немало потрудиться над рисунком. Среди этих лачуг было одно… образование – потому что назвать это домом у меня язык не поворачивается, – и оно было самым странным из всего, что мне довелось повидать в жизни. Огромный старинный шкаф, вероятно, украшавший чей-то будуар во времена Карла VII или Генриха II, был превращен в жилище. Двойные двери были распахнуты, так что внутренние интерьеры были выставлены на всеобщее обозрение. Открытая половина гардероба размером четыре на шесть футов, судя по всему, служила гостиной, и в ней вокруг жаровни сидели, куря трубки, не менее шести ветеранов Первой республики в рваной и изношенной униформе. Все они, очевидно, принадлежали к городскому дну, их мутные глаза и отвисшие челюсти свидетельствовали о пристрастии к абсенту, а в глазах читалось то томное, страдальческое выражение, которое свойственно пьяницам в худшие их минуты, или суровая жесткость, которая маркирует неотвратимое похмелье, следующее за долгой пьянкой. Другая половина гардероба сохранила свой первоначальный вид – с шестью полками, правда урезанными на половину своей глубины, и на каждой из них ютилась постель из тряпья и соломы. Полдюжины мужей, достойных своего обиталища, с любопытством осматривали меня, когда я шел мимо, и, оглянувшись, я увидел, как они сгрудились вместе и шушукались. Скажу сразу, мне это не понравилось, поскольку место было весьма уединенным, а мужчины выглядели очень, просто очень неприятно. Однако я не испугался и последовал далее, углубляясь в свою Сахару. Тропинка виляла и юлила, и, описав несколько полукругов, как будто бы выполняя некое подобие «голландского шага» в мусорном фигурном катании, я запутался настолько, что и компас не мог бы мне помочь.
Пройдя еще немного и обогнув очередную помойную кучу, я увидел старого солдата в поношенной грязной куртке, восседающего на груде соломы.
«Ну привет, – сказал я себе. – Вся армия Первой республики здесь практически в полном составе».
Старик даже не взглянул на меня и продолжал с флегматичным видом смотреть себе под ноги. «Вот к чему приводят войны, – подумалось мне. – Все отпущенное ему любопытство он давно уже растратил».
Однако, обернувшись, я понял, что ошибся: любопытство вовсе не покинуло старого солдата, он не сводил с меня глаз – с крайне странным выражением лица. Я не мог не заметить, что он весьма смахивает на давешних шестерых обитателей шкафа. Когда наши глаза встретились, старик потупился, я пошел дальше – и единственная моя научная гипотеза состояла в том, что все они тут похожи.
Вскоре я столкнулся с еще одним ветераном – и наша встреча прошла по тому же сценарию, что и предыдущая. Он не обращал на меня внимания, пока я проходил мимо.
Начинало смеркаться, и я подумывал, что пора бы завершать прогулку. Но, когда я повернул назад, сразу несколько цепочек следов тянулись в разные стороны, и определить, какая из них моя и где выход, я не сумел. В замешательстве я попытался отыскать хоть кого-нибудь, чтобы спросить дорогу, но не тут-то было. Помойка была пустынна. Делать нечего, я решил поискать хоть кого-нибудь из здешних жителей – главное, чтобы не одного из этих солдат.
Мне повезло, и вскоре я увидел одну-единственную хижину, которую определенно уже встречал, хотя это и нельзя было назвать жилищем – жить в ней было нельзя, просто навес, открытый всем ветрам. Исходя из наиболее распространенных занятий туземцев, я решил, что это некий пункт для сортировки собранной дряни. Под навесом сидела старуха, скрюченная и морщинистая, я подошел к ней и спросил дорогу.
При моем появлении она встала. Разговор завязался немедленно, и мне пришло в голову, что тут, в сердце царства отбросов, я мог из первых рук получить уникальные сведения об истории парижского помоечничества, тем более что собеседница моя явно казалась здешним матриархом. Я немедля изготовился к сбору материала, и старуха одарила меня интереснейшими сведениями – просто бесценными, поскольку она оказалась одной из тех кумушек, которые дневали и ночевали возле гильотины, этих кровавых менад террора. Пока мы беседовали, она вдруг покачала головой: «Да ведь месье, наверное, утомился стоямши» – и обмахнула тряпкой для меня какую-то старую ветхую табуретку, на которую я и опустился. Это не совсем входило в мои планы и слегка обеспокоило меня, но огорчать добрую старушку мне не хотелось, а кроме того, не каждый день удается пообщаться с очевидцем штурма Бастилии, так что разговор продолжался. Пока мы болтали, из-за навеса вышел старик – еще старше и еще сгорбленнее, чем моя собеседница. «Это Пьер, – представила его моя визави, – и, коли месье желает, Пьер ему понарасскажет вдвое, он же всюду побывал – от Бастилии до самого Ватерлоо». Я согласился, мой новый знакомый сел на другую табуретку, и мы погрузились в волны революционных воспоминаний. Хотя старик и был одет как пугало, все же и он был чрезвычайно похож на тех шестерых старых солдат.
Мы сидели в центре этого убогого строения, по правую руку мою был древний Пьер, а по левую – старуха. Вокруг были навалены всякие интересные деревяшки, а также штуки, от которых хотелось бы держаться подальше. В одном углу куча тряпья слегка шевелилась от количества обитающей в ней живности, а в противоположном углу были свалены кости, неописуемо смердевшие. Время от времени, оглядываясь по сторонам, я видел блестящие крысиные глазки – крысы здесь заполонили все. И тряпье, и кости были достаточно отвратительны сами по себе, но еще хуже был старый мясницкий топор с железной рукояткой, прислоненный к стене справа; его лезвие было вымазано засохшей кровью. И все же я не слишком опасался. Воспоминания стариков были столь захватывающими, что я и не заметил, как наступили сумерки и от мусорных куч потянулись длинные темные тени. Через некоторое время я понял, что меня снедает внутреннее беспокойство: невозможно было сказать, по какой причине, но все происходящее мне не нравилось. Тревожность – это что-то из разряда инстинкта, и смысл ее – предупредить нас. Эти наши душевные состояния стоят на страже, служа интеллекту, – и когда они бьют тревогу, мозг наш приступает к действиям, даже если мы еще не успели ничего толком понять.
