Я даже слов не могу подобрать, чтобы описать свои ощущения, когда зажегся свет. Наверное, я все-таки заорал, потому что меньше чем через полминуты в моей комнате собрался весь дом. До сих пор вздрагиваю, как подумаю о той минуте. Я не увидел ничего! Да, одной рукой я крепко держал сопящее, тяжело дышащее тело, другой стискивал горло, ощущая под руками плоть – такую же очевидную, как моя собственная. И тем не менее, прижимая тварь к полу, чувствуя, как она ерзает подо мной, в ярком свете газовой лампы я не видел своего врага – ни силуэта, ни тени.

Даже сейчас я не очень понимаю, что это было. Память отказывает мне. Воображение тщетно пытается как-то примирить с действительностью этот ужасный парадокс.

Оно дышало. Я собственной щекой чувствовал его теплое дыхание. Оно боролось со мной. У него были руки – и эти руки меня хватали. Кожа его была гладкой, как и моя. Тварь лежала подо мной, твердая как камень и совершенно невидимая.

Удивительно, как я не свалился в обморок и не сошел с ума. Должно быть, какой-то чудесный инстинкт пришел мне на помощь, поскольку вместо того, чтобы ослабить хватку, я от ужаса стиснул загадочное нечто еще сильнее и почувствовал, как тварь в моих руках трепещет, словно в агонии.

Как раз в этот момент в мою комнату вбежал Хаммонд – впереди всех прочих. Увидев мое лицо (полагаю, зрелище было не для слабонервных), он кинулся ко мне с криком:

– Гарри, боже мой, что случилось?

– Хаммонд! – закричал я. – Скорее ко мне! Это ужасно! На меня в кровати напал какой-то кошмар, я его схватил, держу! Но я не вижу его! Не вижу!

Хаммонд, испуганный гримасой на моем лице, встревоженно шагнул ближе. От двери, где столпились постояльцы, я явственно расслышал хихиканье. Это взбесило меня. Смеяться над человеком в моем положении – да у них сердца нет! Теперь-то я понимаю, насколько нелепо выглядел, сражаясь, как могло показаться, с воздухом и зовя на помощь с перекошенным лицом, но в тот момент я озверел настолько, что, будь у меня такая возможность, поубивал бы их всех на месте.

– Хаммонд, Хаммонд, ради всего святого, скорее сюда! – взмолился я. – Я же его не удержу! Оно сопротивляется, оно сейчас вырвется! На помощь, ну же!

– Гарри, – шепнул Хаммонд, наклонившись ко мне, – с опиумом пора кончать.

– Клянусь, Хаммонд, это другое! – прошептал я в ответ. – Посмотрите, оно же дергается подо мной, мое тело сотрясается от его рывков! Если не верите – ну потрогайте! Сами убедитесь.

Хаммонд сунул руку – и издал вопль ужаса. Он тоже ощутил это!

В тот же миг он отыскал где-то у меня в комнате моток прочной веревки и накрепко связал тварь, пока я удерживал ее из последних сил.

– Гарри, – сказал Хаммонд хрипло и взволнованно, ибо, хотя он и сохранил присутствие духа, все в нем кипело. – Гарри, все хорошо. Все хорошо. Отпускайте его, старина, и переведите уже дух. Никуда он не денется.

Я был совершенно вымотан и с облегчением выпустил тварь.

Хаммонд стоял, крепко держа концы веревки, которая опутывала невидимку, и это было странное зрелище: связанная пустота. Мне еще не приходилось видеть человека в таком благоговейном ужасе. На лице его при этом была написана вся решимость и отвага, которыми он обладал в высшей мере. Плотно сжатые губы его побелели, и сразу было видно: страх объял его, но сердце Хаммонда сильнее страха.

Теперь ситуация изменилась. Все наблюдавшие эту странную сцену пришли в замешательство. Они видели, как мы с Хаммондом связывали брыкающуюся пустоту, они видели, что я умирал от изнеможения после того, как отпустил это Ничто, и теперь ужас и смятение, охватившие их, были неописуемы. Самые слабонервные предпочли скрыться. Все прочие столпились у двери и наотрез отказывались хоть шаг сделать к Хаммонду и нашему пленнику. Но, несмотря на страх, они все еще не могли заставить себя поверить. Тщетно я звал то одного, то другого приблизиться и пощупать это невидимое существо, оказавшееся в моей комнате. Они не верили, но и убедиться не торопились – только спрашивали, как же так может быть, чтобы существо, способное дышать и обладающее весом и плотностью, оказалось невидимым. Что ж, мы ответили им. Я подал знак Хаммонду, и мы, преодолев отвращение, подняли это связанное невидимое существо и поднесли его к моей кровати. Весило оно примерно как четырнадцатилетний мальчишка.

– Ну, друзья, – сказал я, – вот вам и доказательство, что оно из плоти, хотя и невидимое. Смотрите на постель.

Я сам поразился собственному мужеству и проявленному в такой ситуации хладнокровию. Но первый ужас прошел, и теперь мною овладел некий научный интерес и даже своего рода гордость – и эти новые чувства победили смятение и страх.

Все с интересом уставились на мою кровать. Мы с Хаммондом опустили существо на постель. Твердое с характерным шумом упало на мягкое. Кровать скрипнула. Подушка и сама постель промялись под невидимым телом. Очевидцы эксперимента немедленно покинули помещение. Хаммонд и я остались наедине с нашей загадочной добычей.

Некоторое время мы молчали и слушали тяжелое, прерывистое дыхание существа на кровати, наблюдая, как шуршит и сминается простыня, когда пленник пытался вырваться из пут. Затем Хаммонд заговорил:

– Гарри, это какой-то кошмар.

– Да, кошмар.

– Но он объяснимый.

– Что значит – объяснимый? Что вы имеете в виду? Да такого не было с сотворения мира! Я не знаю, что и думать, Хаммонд. Дай нам Бог не свихнуться тут совсем.

– Ну давайте все же мыслить логически, Гарри. Вот плотное тело, мы прикасаемся к нему, хотя и не видим. Это настолько необычно, что внушает нам ужас. Но неужто нельзя подобрать какой-нибудь аналогичный пример? Возьмем, например, стекло. Оно и осязаемо, и прозрачно. И лишь некоторая грубость его состава не позволяет ему стать прозрачным настолько, чтобы вовсе исчезнуть. Заметим при этом, что теоретически возможно создать стекло такой чистоты, что ни один луч от него не отразится, по составу своему оно будет настолько однородным, что потоки света будут проходить сквозь него, как через толщу воздуха – преломляясь, но не отражаясь. Мы же не видим воздух, но при этом ощущаем.

– Убедительно, Хаммонд, но стекло и воздух – вещества неодушевленные. Стекло не дышит. Воздух не сопит. А у этого существа есть сердце – оно стучит, есть воля, которая им движет, есть легкие, через которые оно получает кислород.

– Все так, но вспомните о явлении, о котором в последнее время мы так много слышим, – серьезно заметил доктор. – На собраниях, именуемых спиритическими сеансами, людям, сидящим за столом, пожимали руки невидимые ладони – теплые, плотные, пульсирующие жизнью.

– Так вы думаете, что это существо…

– Я ничего не думаю, – ответил Хаммонд. – Но я надеюсь узнать о нем больше – с Божьей и вашей помощью, Гарри.

Мы курили ночь напролет, трубку за трубкой, внимательно наблюдая, как на постели мечется неземное существо, вплоть до того момента, пока оно не обессилело окончательно. Дыхание его стало тихим и ровным – тварь уснула.

На следующее утро дом был взбудоражен. Жильцы толпились у моих дверей, и мы с Хаммондом стали героями дня. Нам пришлось ответить на тысячу вопросов, касающихся нашего пленника, но ни один из любопытствующих не смог пересилить себя и перешагнуть порог моего жилища.

Существо проснулось. Опять заметались простыни: очевидно, оно судорожно пыталось сбежать. Ужасно было наблюдать за невидимыми рывками и неистовой борьбой за свободу, определяя эти действия лишь по окружающим предметам.

Мы с Хаммондом всю ночь ломали голову над тем, как узнать облик нашего загадочного пленника. Насколько можно было установить, ощупав его, основные очертания твари напоминали человеческие. У существа был рот, круглая гладкая голова без волос, нос, чуть-чуть выступающий над щеками, его руки и ноги были как у мальчика. Сперва мы хотели положить его на гладкую поверхность и очертить контуры мелом, как сапожники обводят ступню, снимая мерку, но, поразмыслив как следует, признали этот план бесполезным. Как можно было судить о строении существа по грубому контуру?