Дни быстро сменяли друг друга, я был крайне увлечен новым занятием и часами пополнял свои познания в обширной отцовской библиотеке или помогал ему в лаборатории, выслушивая далеко идущие планы. Нам пришлось отказаться от множества прелюбопытнейших экспериментов, поскольку утлая скорлупка, отданная на волю волн, была не лучшим местом для сверхточной научной деятельности. Но он пообещал мне множество прекрасных часов в прекрасно оборудованной лаборатории, к которой мы и плыли. Он получил права на владение неким островком в Южном море, даже не отмеченным на карте, и превратил его в настоящий рай для ученых.
Прошло не так уж много времени, прежде чем я понял, что этот остров – какой-то бедлам. Но перед тем, как описать тот ад, в который я попал, надо хотя бы в общих чертах обрисовать причины, приведшие меня к столь странному опыту, который вообще-то человек испытать не должен.
На склоне лет мой отец перестал возиться с антиквариатом и прочими побрякушками и увлекся куда более интересными вещами, отчасти касающимися биологии. С юности обладая характером весьма педантичным, он довольно быстро ознакомился со всеми достижениями интересующей его науки и вскоре обнаружил те области, которые до него никем не были исследованы. Он намеревался вплотную заняться освоением неизведанной территории – и именно в тот момент и наткнулся на меня. Будучи человеком незаурядного ума (без ложной скромности говорю о себе), я довольно быстро освоился с его методами научной работы и способом мышления и стал почти таким же безумным, как и он. Но речь не о безумии как таковом. Изумительные результаты, полученные нами, служат подтверждением трезвости его рассудка. Я могу сказать, пожалуй, что он был самым необыкновенным образцом хладнокровной жестокости, с каким мне приходилось встречаться.
Освоив психологию и физиологию, он не остановился на этом и вскоре оказался на краю новой области научных исследований, для изучения которой ему пришлось заняться высшей органической химией, патологией, токсикологией и всем прочим, что могло дать ему материалы для построения собственных гипотез. Начав с предположения, что прекращение функций жизнедеятельности вызвано деформацией клеток (нарушением строения протоплазмы), он выделял нужные ему вещества и проводил над ними бесчисленные опыты. Поскольку временное нарушение жизнедеятельности приводило к коме, а перманентное – к гибели живого организма, моему отцу пришло в голову, что искусственным путем коагуляцию протоплазмы можно не только предотвратить, но и запустить в обратную сторону. Проще говоря, мой отец предположил, что если смерть не сопровождалась необратимыми разрушениями органов, то путем определенных манипуляций научного толка жизнь можно вернуть в тело. В этом и заключалась его теория: разработать метод, согласно которому жизнь, уже, казалось бы, ускользнувшая, могла быть возвращена в мертвое тело. Конечно, он понимал, что все усилия будут тщетными, если у трупа уже наличествуют признаки разложения. Он нуждался в совершенно свежих мертвецах – не позднее суток с момента смерти, а лучше – не позже пары часов. В моем случае его теория хоть и грубо, но была подтверждена. Я действительно утонул и действительно умер к тому моменту, как меня извлекли из вод бухты Сан-Франциско, но жизнь мне была возвращена при помощи «воздушно-терапевтического аппарата», как называл его отец.
Но вернемся к той чудовищной цели, что не давала мне покоя. Первым делом отец дал понять, что я полностью в его власти. Яхту он отправил куда-то на год, и на острове остались только мы с ним и двое темнокожих, подчинявшихся ему беспрекословно. Затем он исчерпывающе объяснил мне все свои теории и подробно расписал методы, какими эти теории будут подтверждены. После этого он поставил меня в известность, что его подопытным буду я.
Я не раз встречался со смертью, и порой мои шансы выкарабкаться были не слишком высоки, но в передрягу такого толка попал впервые. Да поклянусь чем угодно, я не из трусливых, но перспектива постоянно находиться между жизнью и смертью повергла меня в ужас. Я попросил время на обдумывание, мне его предоставили – правда, при этом заверив, что иного пути, кроме как подчиниться, у меня нет. О том, чтобы сбежать с острова, не могло быть и речи. Самоубийство тоже не выход – хотя, возможно, такой конец был бы предпочтительнее того, что меня ожидало. Единственное, что мне оставалось, – уничтожить моих мучителей. Но сделать это не представлялось возможным: мой отец предпринял все меры предосторожности. Я постоянно был под наблюдением – даже когда я спал, рядом со мной маячил если не один, так другой черный дьявол.
В отчаянной попытке спастись я рассказал отцу правду о том, кем мы друг другу приходимся, но все мои мольбы были напрасны. Это был мой последний козырь, на который я поставил все свои надежды. Но мой отец был непоколебим. Впрочем, никакого «моего отца» уже не существовало: передо мной была одержимая наукой машина. Сейчас я не очень понимал, каким образом он сумел очаровать мою матушку и как у них дело дошло до моего появления на свет. В человеке, стоявшем передо мной, не было ни тени живых эмоций. Он был рационалистом до такой степени, что такие вещи, как дружба, любовь и симпатия, представлялись ему своего рода слабостями, которые необходимо было изжить. Он проинформировал меня, что коль скоро жизнь я получил от него, то он и имеет все права ее забрать. Как он сказал, отнимать мою жизнь он не слишком желал, речь шла только о том, чтобы ненадолго одалживать ее у меня и пунктуально возвращать в оговоренное время. Разумеется, на сто процентов гарантировать, что не будет никакого сбоя, он не мог, но риск – благородное дело, и я, как мужчина, по его словам, должен был с этим согласиться.
Чтобы увеличить шансы на успех, он пожелал, чтобы я был в наилучшей форме. Для этого меня посадили на диету и тренировали, как чемпиона по атлетике перед решающим испытанием. Что я мог поделать? Если избежать своей участи мне не удавалось, то уж лучше я буду силен и крепок. В перерывах между тренировками мне позволяли принимать участие в отладке аппарата и ряде не слишком важных экспериментов. Мой интерес ко всем этим делам был весьма естественен. В конечном счете я стал почти таким же профессионалом, как и он, и мне доставляло удовольствие, что ряд моих замечаний и предложений он учитывал и использовал в дальнейшем. Но все же я не мог удержаться от горькой усмешки, понимая, что готовлю собственные похороны.
Мы начали с ряда экспериментов в области токсикологии. Когда все было готово, меня убили лошадиной дозой стрихнина и оставили на двадцать часов. Все это время я был мертв – абсолютно мертв. Дыхание и кровообращение полностью прекратились, но ужас был в том, что, пока протоплазма коагулировала, сознание не покидало меня – и я мог прочувствовать все до мельчайших мрачных подробностей.
Аппарат, который должен был вернуть меня к жизни, представлял собой герметичную капсулу, специально рассчитанную для моего тела. Сам механизм был несложен: некоторое количество вентилей, вращающийся вал, кривошип и электродвигатель. Воздух внутри капсулы попеременно уплотнялся и разреживался, таким образом я получал искусственное дыхание без использования шланга. Я не мог пошевелиться, хотя и чувствовал, что происходило со мной. Я ощущал тот момент, когда меня положили в камеру, и хотя все мои чувства были притуплены, я четко понял, когда они сделали мне подкожную инъекцию, препятствующую свертыванию крови. Затем камеру закрыли – и аппарат начал свою работу. Я страшно тревожился, но мало-помалу циркуляция крови восстанавливалась, органы один за другим возвращались к прежним своим функциям, и уже через два часа я наслаждался превосходным ужином.
Нельзя сказать, что меня обуревал великий энтузиазм и я с радостью принимал участие в этой и двух последующих сериях экспериментов. Дважды я пытался бежать – и оба раза безуспешно. Наконец я сдался и даже начал ощущать некоторый интерес к происходящему, да и привычка постепенно появилась. Мой отец был вне себя от радости, и с каждым месяцем теории его все ближе и ближе граничили с безумием. Мы проверили три основных вида ядов: невротические, удушающие и раздражающие, притом тщательно избегали минеральных раздражителей и отказались экспериментировать с разъедающими веществами. За время этого смертельного спорта я постепенно притерпелся к процессу умирания, и лишь однажды произошло нечто, выбившее меня из колеи. Расцарапав несколько кровеносных сосудов на моем предплечье, отец ввел в ранку самый смертоносный яд, каким дикари мажут наконечники своих стрел, – кураре. Я почти сразу же впал в обморочное состояние, мгновенно прекратилось дыхание, кровообращение прервалось, и коагуляция наступила столь стремительно, что даже отец, казалось, сдался. Но в последний момент он успешно применил результаты своих недавних разработок… и это так воодушевило его, что он удвоил усилия.
