— Очень красивое кольцо. Прекрасное кольцо! У меня когда-то были такие кольца — о да, много колец, и браслетов, и серег! О, в те чудесные дни я заставляла плясать весь город! Но сейчас они меня забыли! Они меня забыли! Они? Ну, они даже никогда не слышали обо мне! Может, разве что их дедушки меня помнят. Некоторые из них! — и она рассмеялась хриплым, каркающим смехом. А затем, должен признать, она поразила меня, потому что вернула мне кольцо с намеком на старомодную грацию, не лишенную пафоса.

Старик, привстав с табурета, посмотрел на нее с внезапной яростью и вдруг хрипло велел мне:

— Дайте посмотреть!

Я уже собирался протянуть ему кольцо, но тут старуха воскликнула:

— Нет! Нет, не давайте его Пьеру! Пьер — чудак. Он вечно теряет вещи, а кольцо такое красивое!

— Стерва! — свирепо рявкнул старик. И тут женщина вдруг произнесла очень громко — гораздо громче, чем было необходимо:

— Погодите! Я вам кое-что расскажу о кольце.

Что-то в звуке ее голоса меня покоробило. Возможно, причина была в моей сверхчувствительности, так как мои нервы были напряжены до крайности, но мне показалось, что старуха обращается не ко мне. Украдкой оглядев хижину, я увидел крысиные глаза в куче костей, но не в глубине хижины. Однако они снова возникли в тот же момент. Старухин призыв «Погодите!» отсрочил нападение, и следившие за нами люди снова заняли свое прежнее положение — легли на землю.

— Однажды я потеряла кольцо, которое прежде принадлежало королеве, — прекрасный ободок с бриллиантами. Мне его подарил сборщик налогов, который потом перерезал себе горло, потому что я его прогнала. Я подумала, что кольцо украли, и обвинила своих слуг, но не могла найти никаких следов. Пришли полицейские и высказали предположение, что оно упало в канализацию. Я спускалась туда — я сама, в своей красивой одежде, так как не могла доверить им поиски моего прекрасного кольца! С тех пор я узнала многое о канализации и о крысах тоже, но никогда не забуду ужас этого места: там повсюду горящие глаза, целая стена из глаз у самой границы света факелов. Ну так вот, мы спустились под мой дом, обыскали то место, где из него выходили трубы, и там, в грязи, нашли мое кольцо, а потом поднялись наверх.

Но до этого мы нашли еще кое-что! Когда мы шли к выходу на поверхность, к нам подошла компания других местных крыс — на этот раз людей. Они сказали полицейским, что один из них спустился в канализационный туннель, но не вернулся. Этот человек отправился туда незадолго до нас, и если он заблудился, то не мог уйти далеко. Они попросили помочь им поискать его, поэтому мы повернули назад. Меня не хотели брать с собой, но я настояла. Это было новое приключение, и разве я уже не вернула свое кольцо? Мы отошли совсем недалеко, когда наткнулись на… нечто. Там было мало воды, потому что кирпичное дно припонялось из-за мусора и тому подобных вещей. Тот человек боролся за жизнь даже после того, как его факел погас. Но их было слишком много! И им не понадобилось много времени! Кости были еще теплыми, но крысы обглодали их дочиста. Они ели даже своих собственных мертвых собратьев — рядом с костями человека лежали кости крыс. Те, другие крысы, человеческого рода, восприняли это довольно спокойно и отпускали шутки насчет товарища, когда нашли его мертвым, хотя они и помогли бы ему, если бы он остался жив. Ба! Какое это имеет значение — жизнь или смерть?

— И вы не боялись? — спросил я у нее.

— Боялась! — со смехом воскликнула она. — Чтобы я, да боялась? Спросите у Пьера! Но я тогда была моложе, и когда вышла из этой ужасной канализации, с ее стеной из жадных глаз, все время двигающейся вместе с кругом света от факелов, мне было не по себе. Только я шла впереди мужчин! Я так привыкла! Никогда не позволяю мужчинам опередить себя. Все, что мне нужно, — это шанс и средства! А они его съели, уничтожили все его следы, кроме костей; и никто об этом не знал, никто не слышал ни звука! — Тут старуха зашлась в приступе столь кошмарного хохота, какого я никогда не слышал.

Великая поэтесса описывает, как ее героиня поет: «О, видеть и слышать, как она поет! Не знаю ничего божественнее!»^[268]. И я мог бы сказать почти то же самое о старой карге — но за исключением слова «божественный», ибо я не знаю, что было более дьявольским — грубый, злобный, самодовольный, жестокий смех или насмешливая ухмылка, ужасная прямоугольная щель рта, как у маски трагика, и желтизна немногих уцелевших зубов на бесформенных деснах. По этому смеху, этой ухмылке и удовлетворенному выражению лица старухи мне стало так же ясно, как если бы это было сказано словами, что моя участь предрешена, и убийцы только выбирают подходящее время для его осуществления. Я прочел между строк ее ужасного рассказа приказы ее сообщникам. «Подождите, — казалось, говорила она, — потяните время, и я выберу подходящий момент! Он не убежит! Успокоим его, и никто ничего не узнает. Не будет никаких криков, а крысы сделают свое дело!»

Становилось все темнее, надвигалась ночь. Я украдкой оглядел лачугу — все было по-прежнему: окровавленный топор в углу, груды мусора и глаза в кучах костей и в щелях пола.

Пьер, ранее демонстративно набивавший трубку, наконец-то раскурил ее и запыхтел дымом. Старуха сказала:

— Господи, как стало темно! Пьер, будь хорошим мальчиком, зажги лампу!

Пьер поднялся и, с горящей спичкой в руке, подошел к лампе, которая висела сбоку от входа в лачугу. Очевидно, именно ее использовали при сортировке тряпок по ночам. Стоило ему поднести спичку к фитилю, как свет озарил все помещение.

— Не ту, глупец! Не ту! Фонарь! — крикнула ему старуха, и Пьер тут же задул фитиль со словами:

— Хорошо, мать, я его найду.

Он принялся рыться в левом углу комнаты, а старуха в темноте все приговаривала:

— Фонарь, фонарь! О! Его свет очень помогает нам, беднякам. Фонарь был другом революции! Он — друг тряпичника! Он помогает нам, когда подводит все остальное.

Едва она произнесла это слово, как все вокруг затрещало, а потом я услышал, как что-то потащили по крыше. И вновь я прочел скрытый смысл старухиных слов. Упоминание о фонаре означало: «Пусть один из вас залезет на крышу с петлей и удавит его, когда он будет выходить из дома, если мы не сможем сделать это внутри».

Взглянув на выход, я увидел веревочную петлю, черным силуэтом выделявшуюся на фоне серого неба. Теперь я попал в осаду!

Фонарь нашелся быстро. В темноте я не отрывал глаз от старухи, поэтому, когда Пьер высек огонь, заметил, как она подняла с земли рядом с собой таинственно появившийся на этом месте длинный нож или кинжал, похожий на орудие мясника, а затем спрятала его в складках своего платья.

Фонарь наконец-то засветился.

— Принеси его сюда, Пьер, — скомандовала старуха, — да поставь в дверном проеме, чтобы мы его видели. Видите, как теперь хорошо! Он скрывает от нас темноту; как раз то, что надо!

Как надо для нее и ее цели! Свет бил мне в лицо, а вот лица стариков, сидящих по обе стороны от меня у выхода, оставались в тени. Я чувствовал, что развязка близка, но был уверен: что бы меня ни ждало, первый сигнал подаст женщина, поэтому я не сводил с нее глаз.

Я был безоружен, но разум уже подсказал мне, что надо делать. При первом угрожающем движении я схвачу мясницкий топор, стоящий в углу справа, и проложу себе дорогу к выходу. Пусть я погибну, но одолеть меня им будет нелегко! Я украдкой бросил взгляд в ту сторону, чтобы зафиксировать его точное местонахождение и завладеть им с первой попытки, так как время и точность в тот момент будут играть решающую роль. Боже мой! Топор исчез! Кажется, весь ужас ситуации дошел до меня лишь сейчас, и самой горькой была мысль: если это ужасное приключение закончится не в мою пользу, как же будет страдать Элис. Либо она поверит, что я ее предал, — всякий, кто когда-либо любил, может представить себе горечь этой мысли, — либо будет продолжать любить меня еще долго после того, как я буду потерян для нее и для мира, и жизнь ее пройдет в разочаровании и отчаянии. Боль от этой мысли была столь остра, что стала для меня невольной поддержкой, подарив мужество выдержать пристальные взгляды заговорщиков.