Сара Сансон так толком и не поняла, что произошло потом. Всякий раз, когда она пыталась вспомнить, в ее ушах начинался звон, перед глазами вставал туман и все исчезало. Единственное, что она могла вспомнить, — и не забывала уже никогда, — это тяжелое дыхание Эрика, лицо которого было бледнее лица покойника и который шептал еле слышно:
— Помощь дьявола! Вера в дьявола! Цена дьявола!
Крысы-могильщики
Выехав из Парижа по Орлеанской дороге, за крепостной стеной поверните направо, и вы окажетесь в запущенном и отнюдь не привлекательном районе. Справа и слева, впереди и позади — со всех сторон возвышаются кучи пыли и отбросов, скопившихся с течением времени.
В Париже жизнь кипит и днем, и ночью, поэтому приезжий, входящий в отель на улице Риволи или на Сент-Оноре поздним вечером или выходящий из него рано утром, подходя к Монружу[259], может догадаться — если он еще этого не сделал — о назначении этих огромных фургонов, похожих на котлы на колесах, которые останавливаются повсюду на его пути.
У каждого города есть свои особенности, являющиеся результатом его нужд, и одна из самых заметных особенностей Парижа — та часть его населения, которая собирает тряпье. Ранним утром — а жизнь в Париже начинается очень рано — можно видеть большие деревянные ящики, стоящие на тротуарах большинства улиц напротив каждого двора и переулка и между домами, как до сих пор в некоторых американских городах, даже в некоторых частях Нью-Йорка. В эти ящики служанки или домовладельцы выбрасывают накопленный за прошедший день мусор. Вокруг собираются, а потом идут дальше, сделав свою работу, к новым рабочим площадкам и «пастбищам», жалкие, голодного вида мужчины и женщины, чьими орудиями труда являются грубый мешок или корзина, висящая через плечо, и небольшие грабли. Они ворошат, перебирают и исследуют мусорные ящики самым тщательным образом, при помощи граблей вытаскивая и складывая в свои корзины все, что находят, с той же легкостью, с какой китаец орудует палочками для еды.
Париж — это город централизации, а «централизация» и «классификация» тесно связаны между собой. В самом начале, когда централизация становится фактом, ей предшествует классификация. Все вещи, которые схожи между собой или аналогичны друг другу, группируются, и в результате возникает единое целое, или центральная точка. Мы наблюдаем явление множества длинных рук с бесчисленными щупальцами, а в центре возвышается гигантская голова с острыми глазами, глядящими во все стороны, ушами, обладающими острым слухом, и жадным ртом, поглощающим все.
Другие города напоминают птиц, зверей и рыб, обладающих нормальным аппетитом и пищеварением, и только Париж являет собой апофеоз осьминога. Продукт централизации, доведенной до абсурда, он по справедливости уподоблен дьявольской рыбе, и это сходство ничуть не более любопытно, чем сходство их пищеварительного аппарата.
Те умные туристы, которые, отдав свою индивидуальность в руки господ Кука или Гейза[260], «осматривают» Париж за три дня, часто удивляются, как это получилось, что тот обед, который в Лондоне стоил бы шесть шиллингов, можно получить за три франка в кафе Пале-Рояля. Они перестанут удивляться, если подумают о классификации, основанной на теоретической особенности парижской жизни, и выстроят все вокруг того факта, который породил тряпичника.
Париж в 1850 году не был похож на сегодняшний Париж, и те, кто видел Париж Наполеона и барона Османа[261], вряд ли поймут обстановку в нем сорок пять лет назад.
Тем не менее среди прочих неизменных вещей сохранились районы, куда свозят отходы. Мусор — это мусор в любой стране мира, в любом веке, и кучи мусора любой семьи совершенно одинаковы. Поэтому путешественник, который посещает окрестности Монружа, может без труда перенестись в своем воображении в 1850 год.
В этом году я на долгое время задержался в Париже. Я был сильно влюблен в одну юную леди, которая, хоть и отвечала на мою страсть, настолько подчинялась желаниям своих родителей, что пообещала им не видеться и не переписываться со мной в течение года. Я тоже был вынужден подчиниться этим условиям в смутной надежде добиться одобрения ее родителей. Во время этого испытательного срока я обещал не появляться в стране и не писать моей любимой, пока не истечет год.
Естественно, время для меня тянулось долго. Никто из моих родственников или окружения не мог ничего сообщить мне об Элис, и никто из ее родных, должен с прискорбием заявить, не проявлял щедрости и не присылал мне хоть изредка утешительных вестей о ее здоровье и благополучии. Я провел шесть месяцев, путешествуя по Европе, но так как меня слабо развлекало путешествие, я решил поехать в Париж, где по крайней мере мог бы легко получить вызов из Лондона в том случае, если удача призовет меня туда раньше назначенного срока. Идея, что «надежда, долго не сбывающаяся, томит сердце»[262], никогда еще не получала лучшего подтверждения, чем в моем случае. В дополнение к постоянному стремлению видеть лицо любимой меня мучило гнетущее опасение, что, когда придет время, какой-нибудь несчастный случай помешает мне доказать Элис, что я никогда на протяжении этого испытательного срока не предал ее доверия и своей любви. Таким образом, каждое приключение, в которое я пускался, приносило само по себе острое удовольствие, так как было чревато возможными последствиями, более серьезными, чем обычно.
Как все путешественники, я в первый же месяц своего пребывания осмотрел самые интересные достопримечательности города и во второй месяц был склонен искать любых развлечений, какие только возможны. Исследовав известные окраины, я начал понимать, что существует «терра инкогнита», которую обошли вниманием путеводители, лежащая в социальной глуши между этими привлекательными местами. В соответствии с этим я стал систематизировать свои исследования и каждый день продолжал изучение города с того места, где прервал его накануне.
С течением времени мои блуждания привели меня в окрестности Монружа, и я увидел, что здесь находится таинственный, неисследованный край для социальных исследований, страна, изученная так же мало, как и окрестности истоков Белого Нила[263]. И поэтому я твердо решил, философски выражаясь, изучить тряпичника — его жилище, жизнь и средства к существованию.
Эта работа была неприятной, трудновыполнимой и давала мало надежды на достойное вознаграждение. Тем не менее, несмотря на доводы разума, победило упрямство, и я принялся за новое исследование, вкладывая в него больше энергии, чем в любое из прежних, ведущих к достойной и прибыльной цели.
Однажды, вечером ясного дня, ближе к концу сентября, я вошел в эту святая святых города отбросов. Очевидно, это место было признанной обителью многих тряпичников, потому что в расположении куч мусора у дороги наблюдалась некоторая упорядоченность. Я прошел среди этих куч, стоящих подобно часовым, полный решимости проникнуть дальше и проследить за тряпичниками в местах их обитания.
Проходя мимо, я замечал за скоплениями мусора редкие фигуры, сновавшие взад и вперед; они явно с интересом следили за любым чужаком, приходящим сюда. Этот район напоминал маленькую Швейцарию, и по мере продвижения вперед мой извилистый путь смыкался у меня за спиной.
Вскоре я попал в место, похожее на маленький город или общину тряпичников. Там было много лачуг или хижин, какие можно встретить в отдаленных частях Алленских болот[264], — грубых построек с плетеными стенами, облепленными грязью, и крышами из грубой соломы, выброшенной из конюшен, — в такие постройки не хочется заходить, чтобы их осмотреть, и даже на акварельных рисунках они будут выглядеть живописными, только если их тщательно обработать. Среди этих хижин стояло самое странное приспособление — не могу назвать его жилищем — из всех, какие я когда-либо видел: огромный старый гардероб, колоссальный предмет мебели из будуара Карла VII или Генриха II[265], переделанный в жилище. Двойные двери были распахнуты настежь, так что весь домашний скарб открывался взорам публики. В открытой части гардероба находилась обычная гостиная, размером примерно четыре на шесть футов, в которой сидели вокруг угольной жаровни и курили трубки не меньше шести старых солдат Первой республики в рваных и заношенных до дыр мундирах. Очевидно, они были из разряда «подозрительных лиц»: затуманенные глаза и отвисшие челюсти ясно свидетельствовали об общей любви к абсенту; а в их глазах застыло то мучительное бессилие, которое характерно для дошедшего до крайности пьяницы, и то выражение сонной свирепости, которая следует за выпивкой. Вторая сторона гардероба оставалась такой, какой была изначально, с нетронутыми полками, только они были прорезаны до половины глубины, и на каждой из шести полок устроена постель из тряпья и соломы. Полдюжины почтенных обитателей этого сооружения с любопытством посмотрели на меня, когда я проходил мимо, а когда я оглянулся, пройдя немного вперед, то увидел, что они совещаются шепотом, соприкасаясь головами. Мне это совсем не понравилось — место было совершенно безлюдным, а эти люди казались очень опасными. Тем не менее я не видел причины для страха и пошел дальше, все больше углубляясь в эту «Сахару». Проход был довольно извилистым, и, сделав несколько виражей, будто фигурист на коньках, я совсем запутался и перестал ориентироваться на местности.
