— Но, моя дорогая миссис Уитмен, вам вовсе незачем обо мне беспокоиться! У человека, который готовится к экзамену по математике на степень бакалавра, слишком много забот, чтобы волноваться из-за этих таинственных слухов, а его работа слишком точна и прозаична, чтобы позволить выделить хоть уголок в своих мыслях для разных тайн. Мне вполне хватит гармонической прогрессии, перестановки и комбинации и эллиптических функций!
Миссис Уитмен по доброте душевной согласилась позаботиться о необходимых ему вещах, поэтому сам Малькольмсон отправился на поиски той старой женщины, которую ему порекомендовали. Вернувшись вместе с ней в Дом cудьи часа через два, он нашел там саму миссис Уитмен, которая ждала его вместе с несколькими мужчинами и мальчишками, а также с помощником обойщика, который привез на тележке кровать, так как, по ее словам, столы и стулья могут оказаться еще очень хорошими, а вот кровать не проветривали уже лет пятьдесят, и она не годится, чтобы на ней «лежали молодые косточки». Очевидно, ей было любопытно увидеть интерьеры особняка; и хотя она так нарочито боялась чего-то, что при малейшем шуме вцеплялась в Малькольмсона, не отходя от него ни на минуту, однако обошла весь дом.
Осмотрев дом, Малькольмсон решил устроиться в просторной столовой, которая была достаточно большой и удовлетворяла всем его требованиям, и миссис Уитмен с помощью поденщицы, миссис Демпстер, занялась ее обустройством. Когда внесли и распаковали корзины, Малькольмсон увидел, что она по доброте душевной предусмотрительно прислала со своей кухни столько еды, что ее хватит на несколько дней. Перед уходом добрая женщина высказала ему всевозможные пожелания благополучия, а у двери обернулась и сказала:
— И возможно, сэр, так как эта комната большая, и в ней гуляют сквозняки, хорошо было бы загородить вашу кровать на ночь одной из этих больших ширм. Хотя, по правде сказать, я сама умерла бы, если бы меня заперли здесь со всеми этими… тварями, которые высовывают головы из-за углов или выглядывают сверху и смотрят на меня! — Нарисованная воображением женщины картина, как видно, была слишком большим испытанием для ее нервов, и она тотчас убежала.
Когда хозяйка гостиницы исчезла, миссис Демпстер фыркнула с высокомерным видом и заметила, что лично ее не пугают все страшилки королевства.
— Я вам скажу, что это такое, сэр, — заявила она. — Страшилки — это что угодно, только не злые духи! Крысы, и мыши, и жуки, и скрипящие двери, и отвалившиеся шиферные плитки, и сломанные оконные рамы, и заевшие выдвижные ящики, которые не закрываются до конца, когда дергают за ручки, а потом падают посреди ночи. Посмотрите на деревянные панели в этой комнате! Они старые, им сотни лет! Вы думаете, в них не живут крысы и жуки? И вы считаете, сэр, что не увидите ни одной из этих тварей? Крысы — это и есть злые духи, говорю я вам, а злые духи — это крысы, и не надо ничего другого придумывать!
— Миссис Демпстер, — торжественно ответил Малькольмсон, вежливо кланяясь ей, — вы знаете больше, чем старший ранглер[229]! И позвольте мне сказать: в знак того, что я высоко ценю ваш бесспорный здравый смысл и отважное сердце, когда я уеду, я оставлю в вашем распоряжении этот дом и позволю вам прожить в нем самостоятельно последние два месяца срока аренды, поскольку мне будет достаточно четырех недель.
— Премного вам благодарна, сэр! — ответила она. — Только я и одной ночи не смогла бы провести вне стен своего дома. Я живу в богадельне Гринхау, и если хоть раз переночую не у себя в комнате, то лишусь всех средств к существованию. Правила там очень строгие, и слишком много людей ждет свободного места, чтобы я стала рисковать. Не будь этого, я бы с радостью поселилась в этом доме и полностью обслуживала вас, пока вы здесь живете.
— Добрая женщина, — поспешно ответил ей Малькольмсон, — я приехал сюда с целью побыть в уединении; и поверьте мне, я благодарен покойному Гринхау за то, что он так организовал свое замечательное благотворительное общество — каким бы оно ни было, — что я невольно лишился возможности поддаться подобному искушению! Сам святой Антоний не был бы более стойким в этом вопросе.
Старуха хрипло рассмеялась.
— Ах, юные джентльмены, — сказала она, — ничего-то вы не боитесь. Что ж, похоже, здесь вы получите то уединение, к которому стремитесь.
Она принялась за уборку, и к наступлению темноты, когда Малькольмсон вернулся с прогулки — он всегда брал с собой одну из книг, чтобы учиться на ходу, — он увидел, что комнаты подметены и прибраны, в старом камине горит огонь, лампа зажжена, а стол накрыт к ужину и уставлен отличными блюдами с кухни миссис Уитмен.
— Вот это действительно комфорт! — произнес он, потирая руки.
Закончив ужин, молодой человек переставил поднос на другой конец большого дубового обеденного стола, снова достал свои книги, подбросил в огонь дров, отрегулировал лампу и уселся за свою нелегкую работу. Он без перерыва трудился почти до одиннадцати часов, потом ненадолго оторвался, чтобы подбросить дров в камин и сделать ярче огонек лампы, а также заварить себе чашку чая. Он всегда был любителем чая и в годы учебы в колледже частенько засиживался за работой и пил чай поздно. Остальное было для него большой роскошью, и он наслаждался ею, ощущая восхитительную, сладостную легкость. Вновь разгоревшиеся языки пламени в камине высоко взлетели и рассыпали искры, и по просторной старой комнате запрыгали причудливые тени. Прихлебывая горячий чай, студент наслаждался тем, что отгородился от себе подобных. И тут Малькольмсон впервые обратил внимание на то, какую шумную возню устроили крысы.
«Несомненно, — подумал он, — они не могли так шуметь все время, пока я занимался. Если бы это было так, я должен был бы это заметить!»
Шум все усиливался, и Малькольмсон убедился, что он возник недавно.
Очевидно, сначала крыс пугало присутствие постороннего, а также свет камина и лампы, но с течением времени они осмелели и теперь разошлись не на шутку.
Как они шмыгали туда-сюда, какие странные звуки издавали! Бегали вверх и вниз за старыми деревянными панелями, по потолку и под полом, скреблись и что-то грызли. Малькольмсон улыбнулся про себя, вспомнив слова миссис Демпстер: «Крысы — это и есть злые духи, а злые духи — это крысы!» Чай начал оказывать свое влияние, стимулируя его умственную и физическую активность, и студент с удовольствием предвкушал, что выполнит еще большую часть работы до конца этой ночи. Это наполнило его ощущением безопасности, и он позволил себе роскошь хорошенько осмотреть комнату. Взяв в руку лампу, Малькольмсон обошел ее, удивляясь, что столь прекрасный старый дом так долго пребывал в таком запущенном состоянии.
Деревянные панели стен были покрыты изящной резьбой на дверях и окнах, а также вокруг них; резьба эта была очень красивой и редкостного качества. На стенах висели старые картины, но их покрывал такой густой слой пыли и грязи, что Малькольмсон не смог разглядеть никаких подробностей, хоть и поднимал лампу как можно выше над головой. Обходя комнату, он там и сям видел трещины или отверстия, в которых мелькали мордочки крыс; их глаза ярко блестели в луче света, но они мгновенно исчезали, и только писк и шуршание слышались из дыр.
Однако больше всего молодого человека поразила веревка большого сигнального колокола, установленного на крыше, которая свисала в углу комнаты справа от камина. Он подтащил к каминной решетке большое дубовое резное кресло с высокой спинкой и сел выпить последнюю чашку чая. Покончив с этим, Малькольмсон заново раздул огонь и вернулся к работе, сев на углу стола, так что огонь остался по левую руку. Сначала крысы немного беспокоили его своим постоянным шуршанием, но вскоре студент привык к этому шуму, как привыкают к тиканью часов или реву текущей воды, и так погрузился в работу, что перестал замечать что-либо на свете, кроме той задачи, которую пытался решить.
Внезапно он поднял глаза — задача, над которой он корпел, так и осталась нерешенной, а в воздухе повисло ощущение, свойственное тому предрассветному часу, когда людей так пугают всякие сомнительные явления. Издаваемый крысами шум утих. Малькольмсону даже показалось, что он прекратился совсем недавно и что именно неожиданная тишина его и встревожила. Огонь почти погас, но темно-красные угли всё еще рдели в очаге.
