Уже уходя, старик обернулся у самой двери и прибавил: «Да, кстати, две просьбы. Первая: ни слова об этом! Ни одной живой душе! Вторая: неожиданность обеспечит половину победы в битве, поэтому я хочу выпустить оперу как можно быстрее, а ты должен закончить декорации к первому акту в максимально сжатые сроки. Поскольку это будет изображение твоего собственного ателье, и рисуешь ты сам, нет необходимости в модели. Ты можешь начать немедленно. Чтобы сэкономить время, я велел подготовить задник — во всю сцену, мой мальчик, — и натянуть новые холсты на складные панели для гастролей. На них нет ни единой морщинки. Заметь, пожалуйста, мне нужно, чтобы сцена, в которой встречаются влюбленные, была освещена ярким лунным светом. Ты должен нарисовать настоящую луну — большую луну, — которая светит сквозь стеклянную крышу. Я хочу показать новый эффект лунного света».
Итак, я погрузился в работу, и через три дня все было почти готово. Двери в ателье я запирал, и ни одна душа не была посвящена в эту тайну, кроме Скулбреда, меня самого и, конечно, моих собственных рабочих, но им я мог доверять.
Увы, не обошлось без задержки, но, наверное, это было неизбежно. Оказалось, что Уилбур Уинстон назначил дату для «Манфреда» и хотел сразу же заняться сценой грозы, чтобы можно было проводить репетиции с освещением. Он решил это четырьмя днями раньше, но рассказал об этом только нескольким друзьям, пока не был готов приступить к репетициям. Я договорился с ним, что декорации доставят к вечеру следующей субботы, после того как закончится спектакль, и получил соответствующее разрешение полиции, что было необходимо, потому что в постановке оказалось задействовано дьявольски много предметов, и к тому же огромных: некоторые детали декораций имели в длину больше сорока футов, а одна панорама на холсте почти полностью закрывала три стороны сцены. Ее пришлось везти на двух деревянных телегах, связанных вместе. Я должен был прийти рано утром в воскресенье и посмотреть, как декорации соберут на сцене, после чего Уинстон в тот же вечер начнет ставить свет с полным составом, а репетиции должны были начаться с понедельника.
Скулбред очень помог мне с организацией. Он, несомненно, умел подгонять, когда брался за дело! Он взялся организовать и отслеживать перевозки. Мне оставалось лишь сказать ему, сколько повозок мне потребуется и каких именно. У старика был контракт с Лондонской компанией грузовых перевозок, в котором учитывалось количество людей, лошадей и затраченных часов, поэтому я понимал, что он не мог бы меня обсчитать. Впрочем, за стариком все равно необходимо было присматривать, так как он был самым ловким старым негодяем из всех, кого я знал. Я велел своему помощнику проследить за ним, и он взялся обеспечить благополучную отправку декораций. Конечно, предварительно я договорился с временным управляющим о разрешении на отправку. Он был очень любезен, и я получил от него письменное разрешение по всей форме. Этот господин оказался вовсе не таким, каким его представил мне старый Скулбред. Что ж, теперь я еще лучше понимаю, каким лживым был этот старый мошенник.
Скулбред попросил меня установить на сцене новые декорации, но повыше, чтобы они не мешали репетиции в воскресенье, после того как дневная смена рабочих уйдет домой. В тот вечер мы не играли, поэтому это было легко выполнить. Я привел своих работников и несколько из тех, что прислал директор, — штатные сотрудники оперного театра ушли во второй половине дня, поскольку директор наметил на тот день совместный выезд для рабочих и служащих театра, и им предстоял большой обед в Ислингтоне. Они утверждали, что старик устраивал им очень щедрые обеды. Освещение было вполне обычным — газовым, и все светильники наверху оказались точно такими же, как в нашем ателье. Пришел Скулбред и сам проследил за их установкой. Мы не хотели никакой суеты, поэтому в здании не было никого, кроме тех, кто был занят работой. Старик наговорил мне уйму комплиментов за декорации, заявив: трудно поверить, что можно сделать скучное старое ателье таким роскошным.
«Если бы я думал, что ты можешь сделать из него такое, я бы сдал его тебе за наличные!» — сказал он в приступе не свойственной ему откровенности.
«Но вы же специально меня о том просили, — ответил я. — Вспомните, вы сказали, что хотите, чтобы ателье выглядело как чудо артистической роскоши. Признаюсь, мне было довольно трудно нарисовать всю эту красивую старую мебель. Дагмар разрешил мне сделать несколько эскизов в его доме; он сказал, что с радостью позволит своим вещам появиться здесь…»
«О, я не жалуюсь, — ответил старик. — Собственно говоря, я и сам намеревался немного обновить мебель и решил, что установлю несколько практичных сейфов и тому подобное. Вот почему я пришел к Дагмару и забрал их — и заплатил наличными, иначе он бы мне их не отдал. Когда он по секрету мне сказал, какие вещи ты выбрал в качестве моделей, я их купил. Они в данный момент стоят у меня в комнате. Я их пришлю сюда завтра, чтобы подготовиться к репетициям».
В тот день произошел всего один неприятный инцидент, и, как ни странно, по неожиданной причине: судебные приставы обиделись, что их не пригласили на ежегодный обед. Их позиция была возмутительной, поскольку единственной обязанностью этих господ было находиться в помещении, а не вне его. Однако люди в их положении могут доставить много неприятностей просто тем, что ничего не делают, и все, кому не повезло находиться с судейскими в доме, знают, что лучше не портить им настроения. Я и сам немного нервничал, так как они все-таки были представителями суда и могли разорить меня, намеренно допустив ошибку в моем разрешении, а я не мог исправить ее до понедельника. Если бы Уинстон не получил свою сцену грозы в субботу вечером, он мог прийти в ярость и отказаться от всей сделки — и где бы я тогда оказался?
— В заднице, мой мальчик, в заднице! — произнес комик.
— Ш-ш-ш! — хором прошипела вся труппа: им хотелось услышать, чем все закончилось.
— К счастью, Скулбред утешил приставов обещанием устроить обед специально для них. В субботу вечером я увидел, как эти люди усаживаются за стол. Старик, несомненно, не обидел их, заказав обед в ресторане «Олд Ред Пост»: суп, рыбу, закуски, мясо, сладости, сыр, десерт и кофе. Более того, шампанского было хоть залейся, а потом — ликеры, бренди, виски и сигары. Все это было выставлено на стол одновременно, и эти господа смотрели так, словно наслаждались одним этим зрелищем.
«С этими парнями у меня не будет неприятностей по поводу разрешения, — сказал себе я. — Этот пир Гелиогабала[222] ослепит их. Более того, они очень скоро ослепнут по-настоящему. И проспятся не раньше, чем завтра после обеда!»
Успокоив себя таким образом, я дождался Рука, своего помощника, который должен был проконтролировать отправку декораций, и ушел домой, чтобы хорошенько выспаться. Я знал, что, когда Уинстон начнет репетировать свою великую сцену, времени на сон и отдых не останется.
В воскресенье, как раз тогда, когда я подготовил сцену для осмотра Уинстона в Британском театре, вошел Рук с очень взволнованным видом и отвел меня в сторонку: «Ох, этот чертов мерзавец!» — начал он.
Помощник был так возбужден, что я с трудом заставил его начать. Тем не менее он в конце концов заговорил: «Этот старый негодяй Скулберд! Как вы думаете, что он сделал? Оказывается, он все-таки заключил контракт с Америкой — тот самый, который, как он вам рассказывал, ему предложили, — на постановку всех семнадцати опер. Как вам известно, у него все было готово, но загвоздка была в том, что старик не мог вывезти декорации, так как они находились в руках суда, и судебные приставы за ними следили. Итак, он, очевидно, наметил для отъезда вчерашнюю ночь. У него уже стоял под парами большой атлантический пароход «Рокфеллер», и вечером он погрузил на него всю труппу, служащих и хор. В полночь у него стоял наготове караван повозок — их была, наверное, целая сотня, — и под предлогом вывоза одной нашей декорации старый мерзавец вывез из Оперы их все. Разумеется, грузчики начали эту работу только после окончания нашего рабочего дня, так как я находился там и мог представлять опасность для их планов. Конечно, я ушел, когда наши декорации увезли. Фактически, я уехал с последней повозкой и видел, как все доставили в Британский театр. Словом, весь этот треп насчет новой оперы был обманом, а новая сцена — всего лишь дымовой завесой, чтобы мы были спокойны и ничего не заподозрили. Что касается луны и мебели — это шутка Скулберда. Он действительно поставил диваны, как и обещал, после чего заставил внести туда же приставов и уложить на них. Эти господа всё еще там, насколько мне известно, и потребуется целый день, чтобы они пришли в себя. Но это дело казалось полицейским и остальным продолжением одного и того же: у них был приказ временного управляющего и разрешение для полиции, так что, на первый взгляд, все было в порядке. Когда повозки выехали, никому не было дела до того, куда они направляются. Вот так этот старый негодяй и сделал ноги. Сейчас он уже плывет по синему морю со всем своим хозяйством и вернется с целым состоянием. Хозяин помещения не станет ворчать, потому что Скулберд должен заплатить за аренду, иначе они привлекут его за кражу декораций. Временный управляющий тоже не станет — он обеспечен выгодной работой по крайней мере на следующий год, причем делать там нечего, а плата ему обеспечена. Даже приставов, которых Скулберд надул, придется оставить здесь, и у них тоже будет непыльная работенка. По-моему, они каждый день будут ожидать такой же пирушки, как вчера вечером, хотя и напрасно. Эти господа просто не знают Скулберда: он бывает очень щедрым, когда ему что-то нужно, но ничего не отдает просто так!»
