Некоторое время в вагоне стояла тишина; мужчины курили, женщины потупили глаза себе в подолы платьев. Первым нарушил молчание машинист.
— Забавная история. Очень забавная! Не стану говорить, что я думаю, потому что сейчас — время Рождества, а джентльмен, который ее рассказал, — старый человек и одной ногой стоит в могиле. Я из Уигана, знаете ли, поэтому можете себе представить, как мне интересно было услышать такую историю. Я знаю, где находится «Веселая дева», и знаю также, какой репутацией пользуется тот «добрый хозяин», да поможет ему Бог! Я туда загляну, когда приеду домой в следующий раз, и посмотрю, нельзя ли сыграть еще какую-нибудь шутку!
(Позже слышали, как он сказал в беседе с ведущим с глазу на глаз:
— Послушайте, мистер, вы — человек опытный. Скажите, как судьи в Мидлендc смотрят на потасовки в наше время? Какой штраф они считают справедливым, если возникла крупная ссора, и физиономией какого-нибудь прохвоста вытерли пол?)
— Вы следующий, Мерфи, — сказал ведущий, глядя на ассистента режиссера и одновременно наливая стакан горячего пунша из виски. — Не бойтесь этого виски «Джон Джеймисон».
— Я по природе человек робкий, — ответил тот, предварительно сделав глоток пунша, — и, когда меня вытаскивают вот так, на публику, я всегда теряюсь. Это мое слабое место, так что, думаю, вы меня простите, дамы и господа, если я в чем-то провинюсь перед вами.
Этот ирландец считался в труппе юмористом, и ему казалось, что он обязан оправдывать свою губительную репутацию, — точно так же, как ему приходилось время от времени делать усилия, чтобы говорить с достойным ирландским акцентом.
— Полагаю, лучше мне не ступать на зыбкую почву, а поведать о собственном опыте и не испытывать затруднений, рассказывая о том, чего не знаю. Помните, как говорилось: «Illi robur et aes triplex circa pectus erat»[207], — ассистент режиссера окончил всего лишь начальную школу, но всегда самонадеянно утверждал, будто за плечами у него колледж.
— Хорошо, Мерфи. Расскажите, о чем хотите, но торопитесь! Не кофр на неделю укладываете, а всего лишь дорожную сумку на воскресенье! — заметил кто-то.
Актеры встретили это профессиональное сравнение смехом и аплодисментами, и Мерфи, умный малый, не стал зря тратить представившуюся возможность на шуточки и увертки, а сразу же начал свой рассказ.
Скупка карлиц
— Я был ассистентом режиссера в театре «Лейн», когда приняли закон о детях-актерах. Мне пришлось потрудиться, потому что в мои обязанности входило нанимать детей, а также статистов, а в тот год это была трудная задача, могу вам доложить. Старик Густав за год до того поссорился с мадам Лаффан, постановщицей танцев с Олд-стрит, которая обычно нанимала детей из Вест-энда, а миссис Пурфой сколотила состояние и ушла на покой, поэтому в западной части не осталось ни одного специалиста с труппой обученных танцам детей. Проект этого закона, как вы помните, проталкивали какие-то чудаки, и не успел никто и глазом моргнуть, как он был принят. Потом начались неприятности. Родители, которые обычно приходили и умоляли взять их детей даже ко мне начали относиться свысока и требовать составления контракта. Они желали удвоить плату. Они думали, что имеют право продавать услуги своих детей, и что новый закон их коснуться не может. Поэтому старик Густав, в свою очередь, придержал коней, когда — представьте себе!..
— Он ворует мои слова! — тихо пробормотала швея. Она не посмела заговорить громко из страха оскорбить рассказчика: Мерфи был доброй душой и часто оказывал ей мелкие услуги.
— …Судьи ужесточили правила и совсем запретили детям наниматься на работу. Мы все чуть с ума не сошли. Рождественской пантомимой в тот год у нас должна была стать «Золушка». В ней играли в основном дети, и все декорации, реквизит и костюмы были уже готовы. Шло время, и я начал беспокоиться. Детей нужно долго обучать и тренировать, и если ты берешь их без подготовки, то дело это нелегкое. Как правило, таких вокруг полно, и при обычных обстоятельствах, если не спохватиться слишком поздно, находится очень много малышей, которые уже играли в спектаклях раньше, и им нужно только освежить навыки и показать, что делать в новой пьесе. Ясно, у каждого театра есть свой список таких детей, которых нанимают каждый раз, — я это говорю, чтобы вы не подумали, будто я единственный первоклассный постановщик пантомимы, работающий со статистами! И вот настал такой момент, когда босс спросил у меня, сколько детей я нанял, и я был вынужден ответить: «Простите, ни одного! Разве вы не помните, что сами не велели мне нанимать этих чертовых малолеток? Я и не нанял!»
Старик Густав был из тех, кто никогда не злится, не ругается и не топает ногами, как некоторые; но язык у него ядовитый, что гораздо хуже. И вот он говорит: «Ах, вот как? В таком случае, мистер Мерфи, позвольте мне сказать вам вот что. Если у меня не будет статистов — не будет массовки, а если не будет детей, тогда уж не знаю, зачем мне нужен постановщик пантомимы, понятно?»
«Понятно!» — отвечаю я и выхожу, пошатываясь.
Я курил у запасного выхода, когда прибежал посыльный, крича: «Вас хочет видеть босс, Мерфи, немедленно!»
Когда я вошел, старик сказал мне очень мягко — так мягко, что я заподозрил, что он задумал какую-то подлость: «Между прочим, Мерфи, когда будешь нанимать их, я хочу, чтобы ты проставил в контракте в качестве нанимателя свое имя. Как знать, может быть, это будет тебе полезно, а для меня это ничего не меняет».
Он еще не договорил, а я уже понял, к чему он клонит, ведь я быстро соображаю.
«Хо-хо! — говорю я себе. — Вот какую игру он затеял, а? Я должен быть их нанимателем! А потом, когда в соответствии с новым законом заявятся полицейские, меня, как нанимателя, и загребут!»
«Могу я получить бланки договора, сэр?» — спрашиваю я тогда.
«Конечно, сколько угодно. Отнеси этот заказ Майлзу, и пускай он их тебе напечатает. — С этими словами Густав вырывает бланк из книги заказов и отдает его мне вместе с образцом контракта, в который он внес изменения. — Скажи им, чтобы напечатали вот так, я там поменял имя».
«Тогда, сэр, — говорю я, — это значит, что я вам их нанимаю. Полагаю, я могу делать с ними все, что захочу?»
«Несомненно, несомненно, — отвечает он. — Тебе дается полная свобода в этом вопросе. А уж потом, когда они мне понадобятся, я подпишу контракт с тобой».
«А их плата, сэр?» — спрашиваю я.
«О, с этим все в порядке. Тебе не придется им платить до начала спектаклей, ты это знаешь».
«Это правда!» — киваю я и с этими словами иду прочь.
На следующий день я получил бланки из типографии — сотни, тысячи бланков — и принялся за работу. Я вел собственную игру и ни одной живой душе не доверил бы свой замысел. Я понимал, что бесполезно нанимать детей, потому что, когда придет время, судьи не позволят им работать — ни одному из них. Поэтому я огляделся вокруг и нанял всех девушек маленького роста, каких смог найти, но миловидных и худеньких. Боже! Оказалось, что таких полным-полно. Я и понятия не имел, что в Лондоне столько стройных женщин-коротышек. Наверное, мне больше нравились крупные девушки, вот я и смотрел в основном на них. Но теперь-то я выбирал маленьких — десяток, сотню. Только шепнул каждой на ушко, чтобы они держали язык за зубами насчет своего контракта, чтобы остальные не хлынули сюда и не опередили их. Потом я выложил немного денег из собственных сбережений и отправил гонцов во все крупные города, где ставили пантомимы, и тем же манером набрал там сотни худых низкорослых девушек.
Когда я вернулся в Лондон, я нанял — теперь уже от имени мистера Густава — множество детей; на этот раз — настоящих детей, и вписал в контракт пункт о «форс-мажоре» для того, чтобы его обезопасить.
Старик Густав подписал со мной контракт, в котором обещал платить за каждого ребенка на шиллинг в неделю больше, чем обычно. Это было больше той суммы, о которой я договорился с родителями детишек, поэтому я решил: если со стороны полиции не будет возражений, они тоже получат больше, чем всегда. Так что с этим все было в порядке, мы начали репетиции и репетировали уже две недели, когда — представьте себе!..
