Он больше ничего не сказал, и, конечно, я никогда больше с ним об этом не говорил. Потом мне показалось странным, что два человека, которых я знал, пострадали от одного и того же — как и я сам когда-то, — но мне и в голову не приходило, что они как-то связаны между собой.
После той ночи мы еще больше подружились, так как стали лучше понимать друг друга. Я полюбил девочку почти так же сильно, как если бы она была моей собственной дочерью. Все это время я много работал и мало развлекался, но обещал побаловать себя, когда поеду в Уорроу, близлежащий город на другой стороне залива, — я узнал от Доры, моей подруги-медсестры, что она работает в тамошней больнице сестрой-распорядительницей.
Время, когда я обещал устроить себе отпуск, приближалось, когда маленькая Дора (девочку звали так же, как и мою подругу) заболела лихорадкой. Белая женщина, которая жила с нами, заболела одновременно с ней, и мы с Макрэ вынуждены были сами ухаживать за ними. Реки разлились, и залив стал напоминать море; слуги-аборигены, увидев в доме больных лихорадкой, сбежали. Хотя температура не поднималась высоко, лихорадка оказалась скоротечной, и через несколько дней женщина умерла, а девочке становилось все хуже и хуже, и ее жалобные стоны было невыносимо слушать. Отец ее часы напролет сидел, обхватив голову руками, и стонал. Однажды вечером я услышал, как он говорит сам с собой, что, будь с нами женщина, которая ухаживала бы за малышкой, Дору можно было бы спасти. Это подсказало мне одну идею: нужно попытаться привезти сюда мою подругу, больничную сестру-распорядительницу.
Я сказал Макрэ, что ненадолго уеду, взял свою кобылу по кличке Дикая Мэг, переплыл разлившуюся реку и рано утром на полном скаку влетел в Уорроу. Я поехал прямо в больницу и спросил сестру. Когда она вышла, сердце мое подпрыгнуло, а в душе словно раздался крик. Как будто соприкоснулись два конца электрического провода. Измученное личико малютки-Доры, которое я видел прошлой ночью на подушке, повторяло бледные черты женщины, стоящей передо мной. Теперь я все понял. Мужчина с его историей; женщина с ее историей; ребенок, оторванный от матери; мать, которая солгала! Само Небо послало меня, приехавшего с другого конца света и держащего в руке два конца этой нити судьбы. Я рассказал медсестре о больной девочке, которая умирает; она зарыдала, но сказала, что долг не позволяет ей покинуть пост. Тогда я описал девочку и одинокого мужчину, и в ее глазах вспыхнул свет. Надежда забрезжила в увядшем сердце! Она не произнесла ни слова, но знаком велела мне подождать и исчезла за зданием больницы. Через минуту она вновь появилась, ведя за повод великолепного чалого коня.
«Поехали!» — сказала она и вскочила в седло.
Мы весь день скакали, не говоря ни слова. Уже под вечер мы подъехали к заливу, как раз когда налетела гроза, и наводнение в одно мгновение превратилось в бушующий поток. Но мою подругу ничто не могло испугать, и она смело въехала в воду. Я последовал за ней, и мы вместе сражались с водной стихией, рискуя жизнью. С большим трудом мы добрались до противоположного берега, однако оба наших доблестных коня пали, когда мы уже видели дом. Мы вбежали в него, она впереди, я за ней. Когда мы появились в дверях, Макрэ вскочил на ноги с воплем: «Дора, Дора, дорогая моя, ты пришла наконец! Теперь девочка должна выжить!»
И с этими словами он без чувств упал на пол.
Мистер Спарбрук умолк и оглядел слушателей. Некоторые из женщин вытирали глаза и шмыгали носом, грудь у них вздымалась, а мужчины вяло уговаривали их: «Ну-ну! Полно!» Единственным услышанным замечанием был комментарий костюмерши:
— Мистер Блоуз сегодня в ударе. Он сделает из этого спектакль. Он был в Австралии, скажите пожалуйста! Ну, а я знала этого господина с самых малых лет, когда его мать держала лавку и торговала пудингами в Ипсвиче, рядом с театром, и уверяю вас, он никогда в жизни не покидал Англию!
— Вы — следующий по списку, — сказал ведущий мистеру Хемансу, второму «благородному отцу», который потягивал свой горячий грог с неестественно мрачным видом.
— Увы, я это знаю! Мне жаль вас всех, но следует выполнить долг. Полагаю, мне нет необходимости бродить по полям романтических историй? — При этом он украдкой взглянул на последнего рассказчика.
— Вы изложите нам факты, старина, — сказал ведущий. — После всех этих героических историй немного убогого реализма будет кстати. Если бы вам удалось рассказать нам о чем-нибудь забавном, мы были бы признательны.
— Что-то вроде истории о мертвом младенце? — спросил мистер Хеманс, и его лицо на мгновение озарил насмешливый огонек в глазах.
— Дамы и господа, и вы тоже, мистер Бенвилль Нонплассер, сэр, как только пожелаете, я готова рассказать о мертвом младенце, чего раньше избегала, если…
— Никаких младенцев в моем рассказе! — резко прервал швею второй «благородный отец», который не намеревался в самом начале отвлечь себя таким образцом реализма. — Благодарю вас, но я собирался поведать почтенному собранию один смешной эпизод о живом младенце. Скажу даже, об очень живом младенце.
— Конечно! Конечно! Тише! Ш-ш-ш!
— Продолжайте! — кивнул ведущий готовому начать рассказчику.
— Возможно, некоторые из вас знают, что я не всегда был актером! И что даже сейчас я не актер, — быстро прибавил он, видя, что трагик вынул изо рта трубку, готовясь отпустить едкий комментарий. — Имея склонность к сцене и особенно к высокой трагедии, я, естественно, стал коммивояжером, так как считал, что самообладание и чистое, неразбавленное, непревзойденное нахальство — это именно те качества, которые я должен культивировать самым старательным образом!
— Послушайте! — начал было трагик, приподнимаясь со своего места, однако, не видя сочувствия на лицах членов труппы, снова сел и глубоко затянулся, а рассказчик продолжал:
— После этого я перешел к профессии гробовщика, так как вскоре понял, что мрачность — наиболее важное качество из всех шаблонных приемов, если мои амбиции когда-либо осуществятся. Тем не менее было странно, что я не преуспел ни в одной отрасли трагического искусства. Клиенты считали меня чуть-чуть слишком мрачным, а потому подозревали в несерьезности, прикрытой внешней мрачностью. Я обнаружил, что крупные центры цивилизации не спешат конкурировать в борьбе за мои зрелые усилия, поэтому, плавая по морям, постепенно приблизился к тому месту, где садится солнце, временно зарабатывая скудное пропитание тем, что рекламировал в окрестностях Черных гор новый лечебный центр, предназначенный для восстановления разрушительных последствий солнечных ударов или обморожений. И вот там-то все это и случилось… — он сделал хорошо рассчитанную паузу, а потом продолжил свой рассказ.
Досужая болтовня
— Однажды вечером мы ехали по западному участку Скалистых гор по железнодорожному полотну, где каждая плохо уложенная шпала грозила оставить нас без зубов.
Путешествие в этой части света, конечно, вызывало очень большие трудности в те времена, о которых я говорю. Пассажирами были в основном мужчины — все изнуренные работой, все слишком нервные и нетерпимые ко всему, что мешало их работе или полноценному отдыху. Во время ночных перегонов постели спальных вагонов стелили рано, а так как все ночные поезда состояли исключительно из спальных вагонов, нам только и оставалось, что сразу же улечься и попытаться проспать как можно больше времени. Так как большинство из нас было обессилено дневной работой, то это всех устраивало.
Погода стояла плохая; все вокруг кашляли и чихали, что делало пассажиров раздражительными, тем более что большинство из них сами принимали участие в хоре из приглушенных звуков, доносящихся из-под пледов и из-за занавесок, но невозможно было выделить каждого нарушителя тишины в отдельности. Однако через некоторое время перемена позы — стоя, сидя или лежа — оказывала некое успокоительное воздействие, и периодический храп начинал вносить разнообразие в монотонность раздражающих звуков.
