— Мистер Хаппл, — сказал ведущий, — так как мы узнали от Галлиманта, что вы находились в поезде, пересекавшем Байу-Пьер, и что вы слышали некие признания, может быть, вы расскажете нам что-нибудь о том, что там произошло?

Все хором начали просить, и голоса дам были самыми настойчивыми. Признания других людей всегда интересны. Второй комедиант осознал лежащую на нем ответственность и оказался вполне к ней готовым, поскольку незамедлительно начал свой рассказ.

Под страхом смерти

— Наша маленькая группа составляла большую часть труппы. Никто из них не беседовал с участковым инженером, поэтому не был готов, спасая свою шкуру, удрать, не намекнув на опасность спутникам. Я и не подозревал раньше о том, насколько храбр наш друг!

— Время! — предостерег ведущий рассказчика. Тот весело кивнул и продолжал:

— Только когда мы реально оказались в воде, кое-кто из них начал беспокоиться. Действительно, сначала никто не обратил на это внимания, так как нам и раньше часто приходилось перебираться через разлившиеся реки. Но когда скорость упала и колеса в воде начали стучать по-другому, все бросились к окнам и выглянули наружу. Некоторые весельчаки сочли, что настал подходящий момент напугать девушек и подшутить над робкими мужчинами. До сих пор, пока беспокоились лишь немногие, это удавалось им без труда, но всеобщее удивление быстро перерастало в ужас, и, похоже, под его влияние попали все. Желтая вода, которая, казалось, текла одновременно в обе стороны мимо нас, пока мы пересекали поток; пугающий плеск колес, который доносился из раскрытых окон; фырканье и пыхтенье паровоза; нарастающий страх и ужас на побледневших лицах окружающих — все шло к истерике.

Самым проказливым из мужчин был юный Гатакр, дублер Хантли Вавасера, в то время — нашего ведущего актера на роли юношей. Он делал вид, будто ужасно боится, пригибался, прятал лицо и стонал, одновременно подмигивая нам. Но вскоре, по мере того как водная пустыня становилась все шире, Гатакр начал бросать в окно все более тревожные взгляды, и я заметил, как у него побелели губы. В одно мгновенье он стал смертельно бледным и, резко подняв руки, буквально взвыл от ужаса, а потом начал молиться самым униженным образом. Некоторые из нас почувствовали такое отвращение, что захотели дать ему пинка, но на девушек поведение недавнего зубоскала оказало ужасное влияние. Вся эта паническая истерика нарастала постепенно, а вот разразилась в одно мгновение, и через полминуты весь вагон стал похож на уголок публичного раскаяния на молельном бдении «возрожденцев»^[191].

Рад заявить, что за этими исключениями пассажиры были в основном людьми храбрыми и разумными, они сохранили трезвую голову и пытались заставить своих друзей вести себя так же. Мне кажется, что действительно прекрасные женщины бывают особенно хороши, когда помогают своим слабым сестрам. Я хочу сказать — действительно помогают, когда эта работа не совсем приятная. Я не считаю помощью женщине, когда ее щедро поливают чужими духами и расшнуровывают корсет, а затем оборачиваются к мужчинам, беспомощно наблюдающим за этим, и присвистывают, словно говоря: «Ну вот, я с самого начала знала, что с ней не так». Мы все знаем, как наши женщины помогают друг другу, так как все мы товарищи, и девушки — лучшие из нас. Но в тот раз женская часть труппы несколько запаниковала, и даже те, кто сохранил трезвую голову и старался не позволить другим впасть в истерику, побледнели и зашатались, одним глазом все время следя за желтым потоком, струящимся под нами.

Я определенно никогда не слышал таких откровений, как во время исповедей некоторых из них, и скажу вам, что слушать их было не слишком приятно. Часть наших мужчин рассердила и унизила мысль о том, что мы могли быть настолько беспомощными. Мы подходили к некоторым девушкам и пытались «встряхнуть» их, чтобы вернуть им рассудок, но — Господи благослови! — это было совершенно бесполезно. Чем больше мы их трясли, тем больше вытряхивали из них такого, что лучше бы оставить несказанным. Показалось даже, будто признания были чем-то вроде гальки, которую можно вытрясти из человека, как зерна кукурузы из лошадиной торбы. Все случилось так адски неожиданно, что ни у кого не было времени подумать. Только что все мы были собранными и веселыми, а в следующее мгновение эти бедняжки принялись выбалтывать самые ужасающие и душераздирающие тайны. И мы никак не могли их остановить! Теперь мне кажется забавным, что никому из нас не пришло в голову просто отойти и оставить их в покое. Во всяком случае, мы не отошли, и положение стало совсем отчаянным. К счастью, бедным девушкам не надо было сознаваться ни в чем таком, что казалось дурным большинству из нас. Конечно, были одна или две неприятных и болезненных истории, но мы все запретили себе о них вспоминать, и с того дня по сей день они не играли никакой роли, за исключением одного случая: жена рассказала мужу одну старую историю. Я так и вижу сейчас эту сцену — ужас в ее серых глазах, его хмурое бледное лицо, казавшееся еще более бледным по сравнению с волосами. «Солнце и Тень» — так мы называли их.

Рассказчик внезапно прервался, несколько мгновений молчал, а потом продолжал:

— Но это их личное дело, и, хотя все закончилось плохо, никто из нас никогда и словом не упоминал об этом.

— Неужели никто из мужчин ни в чем не признался? — спросила «поющая субретка». В ее тоне слышалась нотка воинственного вызова, которая всегда становится заметной, когда в смешанном обществе всплывает тема женщины вообще. Второй комедиант с улыбкой ответил:

— Конечно, моя дорогая! Я думал, вы поняли, что я говорил о юных дамах обоего пола. Вспомните, что первым — в сущности, тем, кто это начал, — был, как все считали, мужчина.

Подобные моменты, видите ли, составляют болезненную сторону инцидента. Неприятно слушать, как люди говорят такие вещи, о которых, как вы знаете, они будут потом горько сожалеть. Но была и другая сторона, одновременно интересная и забавная: то, как в признаниях проявились разные характеры и как они начинались. Если бы мы уже и так все не знали — я говорю о себе, — мы сумели бы отличить слабости различных сторон и получить знание таких вещей, какие люди страстно надеются скрыть. Полагаю, что именно такие моменты открывают нам самих себя или должны открывать, если у нас хватит благоразумия воспользоваться подходящим случаем. Во всяком случае, доминантная нота каждой личности прозвучала так явно, что сцена стала чем-то вроде сада характеров с живыми цветами!

Когда смолкли аплодисменты, последовавшие за этим поэтическим сравнением, раздался хор разочарованных, негодующих голосов:

— И это все?

— Зачем останавливаться именно тогда, когда становилось интересно?

— Вообразите только: закончить такой материал неясными общими рассуждениями!

— Не можете ли вы рассказать нам еще немного о том, что они говорили?

— Какой смысл рассказывать нам о признаниях, если вы не говорите, в чем именно они признались?

— Там было нечто, настолько компрометирующее вас или кого-то другого, что вы заколебались?

— Именно так, — ухмыльнулся второй комик. — Если бы было нечто компрометирующее, я бы с удовольствием рассказал об этом, особенно и безусловно, касайся оно меня самого. Но ни в каких признаниях, когда-либо написанных или сказанных, не было так мало компрометирующего, как в этом случае. За одним исключением, о котором я уже сказал и по поводу которого на наших устах лежит печать молчания, там не было ничего, что запятнало бы образ сержанта полиции архангелов. Конечно, я исключаю того юношу, который поднял шум. Не было ни одного или ни одной из «исповедовавшихся», кто не скомпрометировал бы себя, но эти грехи оказались такими странными! Я и не знал, что во всем диапазоне зла так много безгрешной испорченности!

— Что вы имеете в виду? — спросила ведущая актриса и широко распахнула глаза, изображая изумление. — Приведите же нам хоть какие-то примеры, чтобы мы сумели вас понять.