— А теперь, друзья мои, наш долг — обезвредить эту землю, которую чудовище привезло из дальнего края для своих бесчеловечных целей. Граф выбрал именно эту землю, ибо она была освящена его предками, но мы победим негодяя его же оружием — и еще раз освятим ее. Она была священна для людей, теперь мы посвятим ее Богу.

Профессор достал из сумки отвертку и стамеску, и вскоре крышка одного из ящиков с шумом отвалилась. Земля пахла плесенью и затхлостью, но мы не обращали на это внимания, наблюдая за Ван Хелсингом. Достав из коробочки кусочек освященной облатки, он благоговейно положил его на смрадную землю, накрыл ящик крышкой и с нашей помощью закрепил ее. Мы проделали это со всеми ящиками, внешний их вид никак не изменился, но в каждом остался кусочек Даров. Когда мы вышли и закрыли за собой дверь, профессор воскликнул:

— Кое-что сделано! Если нам так же повезет и дальше, то еще до захода солнца лоб мадам Мины засияет в своей первозданной чистоте!

По дороге на станцию мы пересекли лужайку, с которой был виден фасад нашего дома. В окне я увидел Мину, помахал ей рукой и кивнул в знак того, что работа наша успешно выполнена. Она поняла и кивнула в ответ. Оглядываясь, я видел, как она махала нам рукой на прощание. С тяжелым сердцем мы пришли на станцию и как раз успели на подошедший поезд.

Эти записи я сделал в поезде.

Пикадилли, 12 часов 30 минут. Перед приходом поезда на Фенчерч-стрит лорд Годалминг сказал мне:

— Мы с Квинси пойдем за слесарем. Вы лучше не ходите с нами; если возникнут осложнения, то для нас вторжение в пустой дом не будет иметь серьезных последствий. А вы стряпчий, Юридическая корпорация может вас осудить. — Я возразил, что меня не пугает никакая опасность ни мне, ни моей репутации, но он стоял на своем: — К тому же вдвоем мы и внимания меньше привлечем. Мой титул поможет при переговорах со слесарем, да и с полицейским, если тот вмешается. Ступайте лучше с Джоном и профессором в Грин-парк и оттуда наблюдайте за домом, а увидев, что дверь открыта и слесарь ушел, приходите. Мы будем ждать и впустим вас в дом.

— Хороший план! — одобрил Ван Хелсинг, и я больше не спорил.

Лорд Годалминг и Моррис поехали в одном кебе, мы — в другом. На углу Арлингтон-стрит мы вышли и проследовали в Грин-парк. Сердце у меня забилось при виде дома, с которым было связано столько наших надежд. Он стоял мрачный, заброшенный, в окружении оживленных, нарядных соседей. Мы сели на скамейку так, чтобы видеть входную дверь, и закурили сигары, стараясь не привлекать к себе внимания. Время тянулось невыносимо медленно.

Наконец подъехал экипаж, из которого неторопливо вышли лорд Годалминг и Моррис, а с козел спустился коренастый рабочий с плетеной корзиной в руках. Моррис заплатил кучеру, тот поклонился и уехал. Поднявшись по ступенькам, лорд Годалминг показал рабочему, что надо делать. Парень не спеша снял куртку и, повесив ее на перила, что-то сказал проходившему мимо полицейскому. Тот утвердительно кивнул, слесарь опустился на колени и придвинул к себе корзину. Порывшись в ней, он вытащил несколько инструментов и положил около себя. Потом встал, заглянул в замочную скважину, подул в нее и что-то сказал. Лорд Годалминг улыбнулся, и слесарь достал большую связку ключей, выбрал один из них и попытался открыть замок. Потом попробовал другой ключ, затем — третий. Вдруг дверь широко распахнулась, и все трое вошли в дом.

Мы молча ждали, я нервно курил сигару, Ван Хелсинг сохранял спокойствием. Мы видели, как вышел слесарь со своей корзиной. Придерживая коленом полуоткрытую дверь, он еще раз приладил ключ к замку и отдал его лорду Годалмингу. Тот достал кошелек и расплатился; слесарь надел куртку, взял корзину, попрощался, тронув рукой шляпу, и ушел. Никому не было дела до того, что происходило.

Мы пересекли улицу, постучали в дверь. Ее мгновенно открыл Квинси Моррис, рядом стоял лорд Годалминг, куривший сигару.

— Прескверно тут пахнет, — сказал он.

Действительно, смрад был, как в старой часовне: судя по всему, граф часто пользовался этим убежищем. Мы стали осматривать дом, стараясь держаться вместе на случай нападения, так как очень хорошо знали, что имеем дело с сильным и коварным врагом. В столовой, примыкавшей к передней, мы нашли восемь ящиков с землей. Только восемь из девяти! Нужно было искать недостающий ящик. Мы открыли ставни на окнах, выходивших в маленький, вымощенный камнем двор. Напротив находилась конюшня, похожая на крошечный домик. Окон там не было, и мы могли не опасаться нескромных взглядов. Не теряя времени, мы занялись ящиками по очереди открывали их с помощью инструментов, а потом проделывали с ними ту же операцию, что и в часовне. Было ясно, что графа в доме нет, и мы принялись искать его вещи.

После беглого осмотра здания от подвала до мансарды мы обнаружили кое-что лишь в столовой, на огромном обеденном столе. В беспорядке, не лишенном, однако, своей системы, лежали предметы, которые могли принадлежать графу. Мы внимательно их осмотрели: пачка документов о покупке домов на Пикадилли, в Майл-Энде и Бермондси, почтовая бумага, конверты, ручки и чернила. Все было покрыто тонкой оберточной бумагой — от пыли. Потом мы нашли платяную щетку, расческу, кувшин и таз с грязной водой, красной от крови. И наконец, большую связку ключей всех видов и размеров, видимо, от других домов.

Лорд Годалминг и Квинси Моррис, записав адреса домов на востоке и юге Лондона, отправились туда с этими ключами. Нам же, профессору Ван Хелсингу, доктору Сьюворду и мне, пришлось запастись терпением и ждать их возвращения или прихода графа.

ГЛАВА XXIII

Дневник доктора Сьюворда

3 октября. В ожидании возвращения лорда Годалминга и Квинси время тянулось очень медленно. Профессор всячески старался занять и приободрить нас, особенно Гаркера. Бедняга так подавлен свалившимся горем, что на него страшно смотреть. Еще вчера вечером молодой, темноволосый человек, веселый и счастливый, сегодня он превратился в мрачного изможденного старика, седовласого, с запавшими горящими глазами и глубокими морщинами на лице. Не иссякла только его энергия; мало того, он — как пылающий факел. Вероятно, в этом его спасение, ибо, если все уладится, это поможет ему пережить тяжкий период отчаяния и вернуться к нормальной жизни. Он, конечно, достоин всяческого сожаления, если мне мое горе казалось ужасным, то его!..

Профессор, хорошо понимая это, всячески старался отвлечь Гаркера и рассказывал поразительно интересные вещи. Воспроизвожу по памяти то, что он поведал нам…

— Я основательно изучил все попавшие ко мне в руки бумаги, имевшие отношение к этому монстру; и чем больше вникал в них, тем больше убеждался в необходимости его уничтожить. В них много говорится о его успехах, и видно, что он сознает свое могущество. В результате исследований моего друга Арминия из Будапешта удалось выяснить, что в жизни это был необыкновенный человек: одновременно солдат, государственный деятель, алхимик — алхимия в те времена считалась вершиной научного знания. Он обладал большим умом и знаниями, а сердце его не ведало страха и угрызений совести. Граф даже учился в Шоломансе, школе дьявола, и не было такой науки в его время, которой бы он не превзошел. Что ж, после физической смерти его умственная мощь сохранилась, лишь слегка ослабела память. Конечно, кое в чем его интеллект — на примитивной стадии, однако способен к быстрому развитию. Граф экспериментирует, и вполне успешно. И не попадись мы на его пути, он, вероятно, стал бы — а в случае нашего поражения и станет — отцом или родоначальником нового вида, который будет существовать «в смерти», а не «в жизни».

Гаркер застонал:

— И эта сила направлена против моей любимой! Но как он экспериментирует? Зная это, мы можем разрушить его планы!

— Как только граф прибыл сюда, он стал пробовать свои силы — медленно, но уверенно продвигаясь вперед. К счастью для нас, у него довольно неразвитое, в каком-то смысле даже младенческое сознание: если бы он сразу посмел сделать некоторые вещи, мы бы давно оказались бессильны перед ним. Однако монстр полон решимости добиться успеха, у него впереди столетия, и он может позволить себе не спешить. «Спеши не торопясь» — вот его девиз.