Ольга закрыла глаза, сосредоточилась и позвала. Она звала. Звала отчаянно, громко. Зов о помощи летел сквозь пространство, миры и время. Попрятались в норы лисы и зайцы, вскинув головы, завыли в лесу волки, стаи птиц заметались по небу и громко, протяжно закричала новорождённая дракона. Море плеснуло сверкающей волной на берег, от серебристых росчерков рыбьих тел вскипели прибрежные воды, и вдруг все стихло.

В бирюзовом небе возникла чёрная точка. Она росла, увеличивалась, сверкая на солнце. Сделав круг над лесом, на камни опустился золотой дракон. Костер разметало горячим ветром, лицо обдало запахом металла. Дракона, пискнув, кинулась к нему, ткнулась мордочкой в золотую шею. Поприветствовав раздвоенным языком новорождённую, змей перевёл взгляд на Ольгу, ударил хвостом. Со скалы, лежавшей у входа в замурованное подземелье, осыпался град камней.

– Ты дал мне понять, что, в крайнем случае, я могу обратиться к тебе за помощью. Тот самый случай настал. Клянусь кровью, я никогда больше тебя ни о чём не попрошу, но сейчас я готова жизнь отдать за твой совет.

* * *

Конь цвета грозового неба мчался по твёрдым от мороза трактам, безжалостно ломая копытами хрупкий лёд. Перепуганная нежить разбегалась по кустам, вороны срывались с веток, кружили в небе. Протяжный, нечеловеческий вой баньши звучал в ночи, провожая бешеную скачку. Всадница, твёрдо сжав губы, смотрела прямо перед собой. Она знала, куда и зачем держит путь. Ни дождь, ни снег, ни тёмные ночи не могли её задержать.

Ахнули, перепугались в Лесицах, когда, взметнув грязь и навоз, конь промчался по главной улице, едва не растоптав прохожих, обматерили в Козелках, через которые она пронеслась, распугав стаю гусей и мирно дремавших в грязи хавроний. Грозили кулаками и плевались в корчме «Битый горшок», где она растолкала здоровенных мужиков у стойки, словно детей малых, цапнула пирог с мясом, бутыль вина, швырнула злотый и исчезла, не дожидаясь сдачи.

* * *

Жеребец вылетел из-за поворота, промчался по узкой тропе, перемахнул невысокий щербатый забор, взрыл копытами землю у крыльца покосившейся избушки, заплясал на месте и встал, как вкопанный. Всадница спрыгнула наземь, взбежав по ступеням, замешкалась на пороге, ругнулась, тряхнула головой и решительно толкнула створку.

Хлопнула дверь. Никодимус обернулся, вздохнул. Он её ждал. В чёрной куртке, болтавшейся на исхудавшем теле, подпоясанных верёвкой штанах, чудом державшихся на бёдрах, с растрепавшимися буйными волосами, девица походила на призрак самой себя. Гостья бросила на дубовый стол мешочек, тяжело звякнувший, прошла к графину, налила воды в кружку. Пила долго, жадно. Вытерев губы, повернулась, сверля хозяина глазами:

– Спаси его.

Твёрдой рукой положила на стол перевязанную ниткой пепельную прядь волос.

Колдун был стар, стар и душой, и телом. Чего он только не повидал на своём веку, но с таким взглядом ему встречаться ещё не доводилось. Он молчал, подбирая слова. Знал, что не убедит, что пустое дело, судя по решительно сжатому рту и мёртвым глазам. С таким лицом идут в бой на смерть.

– Ты умираешь. Обряд убьёт тебя на месте, – прошелестел колдун.

– Знаю, – она села у стола. В комнату вошёл здоровенный волк, лёг у ног хозяйки, положив голову на лапы. – Мне один мудрый… человек сказал в прошлой жизни… «Один умирает, как тварь дрожащая, обгадив штаны, о смерти других слагают легенды. А кто-то умирает ради того, чтобы подарить жизнь другому».

Колдун пожевал губами, сказал еле слышно:

– Приходи завтра. Завтра луна на убыль.

За стенкой шевельнулось, пискнуло.

– Кто там у тебя? – насторожилась гостья.

Он насупился. Хотел было сказать, что там ещё одна умалишённая, да вдобавок с драконом, которому сейчас и неймётся. Примчалась буквально час назад, как на пожар, и пообещала, улыбнувшись улыбкой голодного вампира, сожрать его заживо, если он хоть на шаг отклонится от её распоряжений. Дракончик уже умял годовой запас капусты, а теперь маялся животом. С этой бедой старик знал, как бороться, не важно, дракон ли, порося, надо только избавиться от гостьи.

– Кошка окотилась, – буркнул Никодимус.

Волк поднял голову, втянул воздух. Колдун невольно съёжился, но обошлось. Правда, померещилось, что зверюга ухмыльнулась.

Черноволосая давно ушла. Сгустились сумерки, догорели свечи. Дракончик успел снова проголодаться, а белоголовая вампирша так и сидела у стола, закрыв глаза и постукивая изящными тонкими пальцами по деревянной столешнице.

* * *

Солнце, завершив круг по небу, передало скипетр брату-месяцу. Неслышно, лёгким шагом пришла ночь, взмахнув рукой в чёрной перчатке, рассыпала блёстки звёзд по темно-синему небу, повесила восковой серп над дремлющим лесом. Пробило полночь. Колдун прислушался. За стеной, где притаилась вампирша, не слышалось ни звука. Он всей своей старой, побитой годами шкурой, ощущал чуждое присутствие. Да ещё жутко мешал волчий вой. Душераздирающие звуки плыли над лесом, перекликаясь с истошным лаем собак в деревне неподалёку. Ольга, как ему представилась вампирша, всучила ему кулон с сапфиром, строго-настрого предупредив, сверкая разноцветными глазищами, что обряд надо завершить, когда артефакт ярко засветится. Старик нервничал. Как тут углядишь, когда в голове хозяйничает непрошенная гостья, а волчий вой выворачивает душу?

Черноволосая лежала на скупо застеленной постели, закрыв глаза и молча ожидая смерти. Мельком глянув на серую дырявую простынь, она не сказала ни слова, ему даже показалось, что едва заметная улыбка тронула губы. Он думал, девица не вернётся, но она пришла. В своей чёрной куртке, в тех же штанах, с тем же выражением глаз, которое старик будет помнить до конца дней. Единственное, что изменилось со вчерашнего дня, это запах. Запах чисто вымытого тела с тихим, ненавязчивым ароматом эльфийской розы.

Он приступил к обряду. Древние, мёртвые слова падали в ночь, расходясь кругами силы, взывая к смерти и даря жизнь. Читая заклинание, краем глаза следил за цветом сапфира. Камень посветлел, замерцал. Никодимус оборвал нить жизни, сел, глядя перед собой. В голове всё крутились слова умершей: «Знаешь, колдун, мы живём во лжи. Жизнь, смерть, чёрное, белое, добро, зло… Всего лишь слова, понятия. Мы сами себя наказываем, режем по живому, деля Мир пополам. Вспомни грозу. Вспомни, как во мраке сверкает молния… Мы, веды, взываем к Матери. Вы – поклоняетесь Жрице. Я не боюсь смерти. Я поняла, колдун. Богиня – едина, она одна. Так было, так есть и так будет».

По другую сторону леса, в богато обставленной комнате замка, на роскошном покрывале лежал Вейр, зажав в мёртвых пальцах прядь черных волос.

Тихо открылась дверь. Киннан вошёл, бесшумно ступая по паркету, цепким взглядом окинул комнату и долго, молча смотрел на мёртвое лицо друга. Сказал тихо:

– Благодарю. Ты всё сделал правильно, колдун. Теперь остаётся только ждать.

Томас сглотнул. Служба у князя была непыльной работёнкой, и он знать не знал и думать не думал, что судьба приведёт к нему таких клиентов. Один, со скуластым лицом хищника, не попросил, потребовал ледяным голосом провести убийственный для себя обряд. Другой, с тонким шрамом на морде… Он ночь не спал, всё вспоминал взгляд невозмутимых карих глаз и обещания, что с ним, Томасом, сделают, если он нарушит ритуал. Надо же, такой с виду весь из себя благородный, за версту видать, а на самом деле – хладнокровный, как змея, убийца. Томас посмотрел на ярко-синий сапфир, на постель. Всё кончено.

Клиент мёртв.

Киннан сел, закрыл глаза. Подошёл волчонок, оперся лапами о колени. Потрепав мягкие уши, охотник устроился поудобнее и стал ждать. Ещё оставался крохотный, невероятный шанс. Они с Ольгой пошли на смертельный риск, но это была единственная возможность спасти друзей.

* * *