– Простите меня! – вежливо сказала она, вдруг снова став серьезной. – Но все это, правда, так забавно, вы теперь такой милый, так много слов говорите, и я ничего не могу поделать. Честное слово, вы должны простить меня! Но помните: я говорила вам, что эта тема запрещена, так что вам некого винить, кроме себя!

Леонард был в ярости, он растерянно пробормотал:

– Но я люблю вас!

– Может быть, сейчас так и есть, – ответила она ледяным тоном, – но слишком поздно. Я не люблю вас, и я никогда вас не любила! Конечно, если бы вы приняли тогда мое предложение, вы бы об этом никогда не узнали. Как бы велик ни был мой стыд и унижение, когда я осознала бы, что наделала, я бы с честью исполняла свой долг и приняла бы на себя всю ответственность за совершенную ошибку. Но вы и вообразить не можете, как я рада и благодарна вам за то, что вы удержали меня от этого. Я отлично понимаю, что в этом нет вашей заслуги, вы действовали исключительно в собственных интересах и поступали так, как вам хотелось!

– Но так поступают все мужчины! – с искренним цинизмом возмутился Леонард.

– О, не хочу без необходимости ранить вас, но мне не хотелось бы поддерживать заблуждения. Теперь, когда я осознала свою ошибку, я не стану впадать в нее снова. А чтобы вы не повторяли мою ошибку, повторяю: я никогда не любила вас, не люблю и не полюблю.

Только теперь Леонард начал понимать, что она говорит всерьез. Он растерянно выдавил:

– И вы не думаете, что это означает для меня?

– Что вы имеете в виду? – она высоко подняла брови, на этот раз искренне удивившись.

– Вы возбудили во мне ложные надежды. Если прежде я не любил вас, то своим предложением жениться вы спровоцировали меня, а теперь, когда я влюбился и не могу жить без вас, вы говорите, что никогда меня не любили!

В своем возбуждении он не сразу заметил, что она снова с трудом сдерживает смех, – он остановился, лишь когда она положила руку на гонг, стоявший на столе рядом с ней.

– Я думала, это женская привилегия – внезапно передумать! А потом – будем считать, что я выделила некоторую компенсацию за ваши пострадавшие чувства… за то, что, используя ваши собственные слова, обошлась с вами, как с женщиной!

– Черт!

– Вы весьма изящно выражаете свое негодование, но согласна – ужасно раздражает, когда против вас оборачиваются ваши собственные опрометчивые слова, такой эффект бумеранга, знаете ли. Я передумала, но кое-что для вас все же сделала: заплатила ваши долги.

Последнее утверждение оказалось для Леонарда чрезмерным, так что он резко бросил в ответ:

– Нет уж, спасибо! Хватит с меня всех этих лекций и снисходительных поучений, не говоря уж про стеклянный глаз ужасной старухи, я не намерен…

Стивен встала, опираясь рукой на гонг.

– Мистер Эверард, если вы забыли, что находитесь в моей гостиной, и позволяете в таком неподобающем тоне упоминать мою дорогую и уважаемую тетушку, я вас больше не задерживаю!

Леонард изменился в лице и угрюмо пробормотал:

– Прошу прощения, я забылся… Просто меня бесит, что…

Он сердито прикусил кончик уса. Стивен снова села и сняла руку с гонга. Не давая гостю передохнуть, она продолжила:

– Вот и хорошо! Потому что ваши долги оплатила именно мисс Роули. Сперва я обещала сделать это сама, но кое-что в ваших высказываниях и манерах заставило ее настоять на том, что такой поступок не подобает женщине в моем положении. Если об этом стало бы известно в обществе, у многих наших друзей могло сложиться неверное впечатление.

Леонард презрительно фыркнул, но Стивен проигнорировала его реакцию.

– Так что она заплатила деньги сама, из своего состояния. Должна сказать, что не заметила с вашей стороны должной благодарности.

– Что такого я сказал или сделал, чтобы вы отказались от намерения заплатить самой?

– Скажу прямо: прежде всего, потому что вы несколько раз – словами и поступками – совершенно недвусмысленно дали понять, что готовы шантажировать меня тем, что знаете о моем нелепом, неприличном для девушки поступке. Никто не может осуждать этот жест больше, чем я сама, так что – вместо того чтобы обвинять вас – я готова была принять общественные последствия, которые могут мне грозить. Я собиралась сделать то, что послужило бы вам компенсацией за неудобство, в ложной надежде, что вы поймете меня и проявите благородство. В итоге тетушка приняла миссию на себя, она сама связалась с вашими кредиторами, перечислила им деньги, так что ничьи чувства и интересы не пострадали. Теперь, когда вы выслушали, можете судить о ситуации спокойно и трезво. Да, я готова вынести общественное осуждение, если возникнет такая необходимость, но советую и вам оценить неприятные последствия, к которым это может привести вас самого. Сдается мне, что вы тоже понесете немалые потери в репутации. Впрочем, это не мое дело, вам принимать решение. Я могу представить, как все это истолкуют дамы, вам виднее, что скажут мужчины.

Леонард точно знал, как на известие о предложении Стивен отреагировал единственный мужчина, который об этом услышал. И та реакция не обнадеживала!

– Дрянь! Ты отвратительная, дьявольская, жестокая, злоязычная дрянь! – закричал Леонард, окончательно утративший способность контролировать свои чувства.

Стивен резко встала, пару секунд пристально и холодно смотрела на побагровевшего юношу, а потом заявила:

– Еще кое-что скажу, и прошу принять это к сведению. Очень советую услышать и запомнить мои слова! Вы не можете больше являться на территорию моих владений без особого моего разрешения. Я не позволю вам каким бы то ни было образом ограничивать мою свободу. Если у вас появится необходимость посетить этот дом, обращайтесь с официальным письмом, в соответствии с правилами приличия, а потом следуйте по основной дороге, как это делают все гости. Вы можете обращаться ко мне на публике при встрече, вежливо и любезно, и я надеюсь, что смогу не менее вежливо отвечать вам. Но непозволительно нарушать формальные границы. Если вы сделаете это, я вынуждена буду во имя защиты собственных интересов избрать иной курс. Теперь я вас прекрасно знаю! Я желаю вычеркнуть прошлое, но, увы, пришлось бы вычеркивать слишком многое!

Она прямо смотрела в лицо молодому человеку. Он видел строгие черты ее лица, орлиный нос, серьезные глаза, решительную складку рта, властную и уверенную позу. Не оставалось сомнений, что у него ни малейших надежд на ее расположение. В ней не было ни любви, ни страха.

– Ты воплощенный дьявол! – прошипел Леонард.

Стивен ударила в гонг, вскоре в комнату вошла ее тетушка.

– О, это вы, тетя? Мы с мистером Эверардом разговор закончили, – затем Стивен обернулась к слуге, который вошел вслед за мисс Роули: – Подайте экипаж мистера Эверарда. Кстати, – она снова развернулась к гостю, но теперь заговорила подчеркнуто дружелюбно, – не останетесь ли с нами отобедать, мистер Эверард? Надеюсь, ваше общество развлечет мою тетушку.

– В самом деле, оставайтесь, мистер Эверард, – жизнерадостно поддержала ее мисс Роули. – Мы сможем приятно провести время.

Леонарду стоило большого труда отвечать со светской любезностью:

– Необычайно благодарен за приглашение, но сожалею: я обещал отцу вернуться домой к обеду! – и он торопливо прошел к двери, которую перед ним распахнул слуга.

Юношу переполняли гнев и отчаяние, а также – от чего он был в особенной досаде – невероятное, пламенное желание, которое он называл любовью. Да-да, любовью к этой умной, гордой, величественной красавице, которую ему просто до смерти хотелось подчинить и сокрушить.

Рыжие волосы, которые он прежде так низко ценил, теперь сияющим огнем наполняли его мечты.

Глава XXIII. Человек

Тем временем Гарольд Эн-Вульф под именем Джона Робинзона отправился в незнакомый мир на борту океанского лайнера. Он не заводил новых знакомств, даже не пытался сделать это. За столом с ним сидели леди и джентльмены, время от времени они обращались к нему с вежливыми фразами, и он так же любезно отвечал им. Он никого не хотел оскорбить, но не давал ни малейших оснований завязать разговор. Постепенно интерес окружающих к нему иссяк, и Гарольд остался в одиночестве. Именно этого он и хотел. Целыми днями он сидел молча или прогуливался по палубе из конца в конец, всегда один. На корабле не было второго и третьего класса, поэтому вся палуба была доступна путешественникам без ограничений, и места для уединения хватало. Все, кроме Гарольда, предпочитали общество – с той особой непринужденностью, которая возникает в пути, за границей, за пределами привычного круга. Первые четыре дня плавания стояла ясная погода, и жизнь казалась сплошным праздником. Большой корабль с мощными машинами и крутыми бортами казался скалой на глади моря.