Чайник, плита, холодильник… В магазин она ходила, Варечка, ты как школьница, честное слово.

– В школу собирайся, Даш. Что тебе приготовить? Кашу?

– Он признался?!

Господи ты боже мой! Ну что за ребенок!

– Кто и в чем?

– Варя! Хорош уже! Серьезно тебя спрашиваю!

Так… манка осталась, хорошо. Черт, она же не любит манку…

– Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь. Я допоздна работала, а утром встала и пошла в магазин.

Даша постучала пальцем по столу, привлекая внимание. Ну, что ты колотишь?

– И где покупки? Что купила?

Блин-блин-блин…

Как же ей объяснить? Она маленькая, понимает все, да… Но такая маленькая! А Юра ей нравится, она даже не обиделась на него в первый раз. А если ничего не получится? Кто она, и кто он? Мало ли врачей-реабилитологов ему встречалось или просто поклонниц? А она, дура, размечталась, напридумывала себе уже… историю с географией.

– Дашк… Ты еще маленькая, я не могу с тобой разговаривать о таких вещах. Не пытай меня, пожалуйста.

Пожалуйста-пожалуйста, ну…

В глубине души Варвара знала, что увещевания бесполезны.

– У тебя щеки горят, и глаза по пять копеек! И… ты, по-моему, еще худее стала!

Ты ж моя Шерлок Холмс…

Иди-ка сюда, зараза мелкая!

Варя сгребла Дашу, прижала к себе, заглянула в лицо «пятикопеечными» глазами. Ох, Дашка-Дашка, твоя сестра такая дура, такая дура…

– Ты влюбилась! У тебя на лице все написано!!!

Все-то ты знаешь, физиономист доморощенный!

– Даша! Мы работаем вместе. Если кто-то узнает… Может так случиться, что меня начнут воспринимать как-то… ну… неправильно… понимаешь?

Дарья сделала рожицу. Такую простую и понятную, детскую, недоумевающую:

– Какая-то ерунда! Это все неважно, если вы друг друга любите!

Любят? Эх, Дашка! Если бы все было так просто на этом свете. Целует – значит, любит, любит – значит, все неважно…Жизнь сложнее.

– Давай не будем пока это обсуждать, хорошо? Иди сюда…

Так здорово – просто посидеть со своим ребенком в обнимку. Да, ее ребенок, пусть и сестра.

– Тебе яичницу с колбасой или с помидорами?

– Мне просто яичницу, а тебе с колбасой и помидорами!

Счастье – это всегда очень просто. Утренняя яичница с разговором по душам на десерт. Младшая сестра, без слов всегда знающая, что с тобой происходит. Ожидание чуда, которое обязательно произойдет…

Столешников вышел из гостиницы. Прищурился, глядя вокруг, довольный собой, жизнью, солнцем, городом, – всем…

…Бывает момент, когда ты вдруг совершенно точно знаешь: сейчас все изменится. Изменится полностью, сразу, неотвратимо и безвозвратно. Такое случается редко, но случается. И, глядя на незнакомый номер, высветившийся на смартфоне, Юра вдруг ощутил вкус пепла во рту.

Он ответил. И с этой минуты мир, каким его знал Столешников с восьми лет, перестал существовать. Он растерянно посмотрел вокруг. День превратился в бесцветную версию самого себя минутой до… Автоматически поднял руку, заметив показавшихся вдалеке болельщиков, идущих с утра смотреть тренировку. Второй рукой ощупал содержимое кармана.

Когда такое случается, нужно немного: документы и деньги. Но лучше бы таких случаев не было вообще.

Зачем он поднял руку? Помахать Механику с его парнями? Или потому, что увидел машину с шашечками, разворачивающуюся в его сторону? Такси, такси…

Аэропорт.

Самолет.

Облака под крылом.

Москва.

Аэроэкспресс.

Снова такси.

Больница.

Врач.

Слова…

Все. Отца больше нет.

Все.

…

Она знала, где его искать. Наверное, потому что знала его. Чувствовала, куда Столешников мог спрятаться от всех. Где закрылся, чтобы не искали.

Кафе у Амина так и не открылось полностью, и людей не было. Амин сидел, пил свой кофе, кивнув Варе и показав куда-то за само зданьице. Да она и так слышала.

Данг! Данг! Данг!

Странный звук. Футбольный мяч так бьет, но… Но она давно такого не слышала. На тренировках и на играх мальчишки работают какими-то другими мячами, более звонкими, и звук у них более… пластиковый, что ли. А этот звук был… настоящим, да, настоящим. Знакомым с самого детства, наверное. Когда ребята во дворе гоняли такой же, оставшийся еще у кого-то с Союза.

Ну да… этому мячу сколько лет? Чуть меньше тридцати? Коричневый, кожаный, с латками, вздувший буграми швов и с родной старой камерой, накачанной вполсилы, чтобы не лопнула.

Столешников бил в стену, подхватывал, бил еще и еще. Набивал, принимал головой, подбивал, снова подкидывал и бил, бил… Варю испугало то, что за этими движениями не было никаких эмоций. Не человек, автомат.

Как к нему подойти? Как найти слова, способные перебить этот дробный звук подбиваемого мяча?

Она не знала.

– Юра…

Обернулся. Лицо, как каменное, глаза ледяные. Господи…

– О, привет. Как ты?

Юра…

– Я хорошо, я… Юр, не знаю, что тебе сейчас сказать, как помочь, Юра… Понимаю, как тебе сейчас…

Столешников моргнул.

– Нормально. О Зуеве думаю. Надо чего-то с ним решать. Но с такой ногой в полуфинал… порядочный риск, конечно. Команда нормально? Ничего, что меня так долго не было?

– Юр, все же в курсе. Масяня даже за тобой лететь собирался.

– Зачем?

– Чтобы помочь. Ты в порядке?

Столешников смотрел сквозь нее.

– В полном.

Варя хотела сказать что-то, хотела… Может закричать? Закричать громко, в полный голос и не замолкать, пока он ее не услышит?

– Я побуду еще какое-то время и приду.

– Ну… я тогда пойду, на базу?

Он кивнул, сразу же, не задумываясь:

– Да. Варечка, конечно…

Она растерянно кивнула и, развернувшись, пошла. Ей вдруг стало холодно. Иногда в горе никто не нужен…

Стой, Варя!

Стой, сказало что-то внутри. Вернись! Так не бывает!

Настоящие мужики не плачут, ты же знаешь. Они же настоящие мужики, им нельзя. Но если в радости вместе, то почему в горе никто не нужен?

Столешников подкинул мяч, подбил коленом, еще… Тот слетел. И…

Данг! Прямо в стену.

Данг! Тот отлетел куда-то в траву, спрятался.

На! Кулаком вместо мяча прямо в стену, на, еще. Еще!!!

В порядке?!

Варя вцепилась в плечи, потащила в сторону, пока не сломал себе что-нибудь, пока только руки в кровь. Юра отмахивался, глухо, через зубы, бубнил, как заведенный.

– В порядке я, в порядке, слышишь, в порядке, да пусти ты меня!

Отвернулся, вздрагивая сразу всем телом, замер на пару секунд, сглатывая, стараясь удержаться, снова вздрагивая, часто-часто дыша и еле сдерживаясь. Развернулся, уже не стыдясь ни мокрых глаз, ни слез, бегущих по грязному лицу:

– Я ему сто раз говорил, ну набери ты, позвони… Что сложного? Все время думает, что я занят, что у меня дел до фига, что он отвлекает… Чушь какую-то несет! Играй, Юра, играй! Мамы нет уже сколько лет, и он еще… Постоянно, одно и тоже, все сам по себе. Все в себе! Внутри! Ну чего сложного?! Ну набери ж ты меня! Ну, набери просто! Если я занят, я же перезвоню, так?! Приезжаешь к нему и… Иди на поле… Иди играй… Играй! На! Вот он я, играю!

Столешников достал мяч, подкинул и врубил в стену.

– Вот! Играю! Я! Играю!

Подошел к ней, взялся за руку. Сильно сжал, не замечая, что делает ей больно. Она тоже не замечала.

– Медсестра за ним ухаживала, нашел ее, расспросил… говорит – он запретил рассказывать о диагнозе! Запретил! Чтобы не отвлекать меня от важного сезона здесь… Важного сезона… Здесь…

Иногда, все, что мы можем дать человеку, это только тепло. Неправда, что в горе никто не нужен. Если ты не нужен человеку в горе, то ты не нужен ему никогда.

Столешников, вцепился в Варю, уткнувшись ей в плечо. Она молча гладила его голову и ждала. А Столешников плакал.

Глава шестнадцатая:

Раз пятнадцать он тонул…