Мадир сказал, что для короля она должна выглядеть презентабельно; конечно, он имел в виду не это. Возможно, было бы лучше, если бы Дуна переоделась во что-нибудь менее откровенное. В конце концов, это был всего лишь ужин.

— Эпона, пожалуйста, — попыталась она снова. — Я не могу уйти в таком виде. Я слишком разодета и выставлена напоказ, и я чувствую себя полной идиоткой. Я не привыкла носить подобную одежду, я только выставлю себя дурой. Что также плохо отразится на тебе, учитывая, что…

— Леди Дуна, кто-нибудь когда-нибудь говорил вам, что вы слишком много говорите? — пожилая женщина бросила на нее строгий взгляд. — Вы будете носить это платье, потому что принц Мадир лично выбрал его для вас. Вы всегда должны делать то, что он говорит. Всегда.

Оценив ее в последний раз, она предоставила Дуну самой себе, явно довольная проделанной работой.

Спустя, казалось, целую вечность, появился слуга, чтобы сопроводить Дуну в обеденный зал. Она вошла в роскошное помещение, осматривая его. Одна сторона стены на самом деле представляла собой ряд высоких арочных окон, украшенных множеством прозрачных занавесок и золотых портьер. Напротив окон была стена, увешанная картинами, изображавшими людей на разных стадиях приготовления пищи и пиршества. В центре комнаты стоял длинный, вытянутый дубовый стол с дамасской скатертью цвета шампанского, ниспадавшей каскадом по бокам. С потолка свисал ряд из восьми массивных хрустальных и золотых люстр, освещавших помещение мягким желтым светом.

Король Лукан сидел в похожем на трон кресле во главе стола, потягивая вино из бокала. Дуна слегка поклонилась, не зная, по какому этикету следовало приветствовать короля Ниссы. Он кивнул в ответ, показывая ей место напротив раздраженного Мадира.

— Ваше Величество, благодарю вас за приглашение на ужин, для меня большая честь сидеть за вашим столом, — сказала Дуна, устраиваясь поудобнее в большом белом кресле.

— Леди Дамарис, не так ли? — спросил король, пронзая ее взглядом своих глаз цвета индиколита.

Она кивнула, а мужчина продолжил:

— Я слышал, что вы стали постоянным покупателем в пекарне Риды. Скажите, какая ваша любимая выпечка? Лично я предпочитаю ее слоеные пирожки с ванильным кремом.

Дуна ошеломленно уставилась на короля.

— Те, что посыпаны сверху карамелизированным миндалем? — она ахнула: — Это и мои любимые блюда тоже! О, вы должны сопровождать меня, когда я в следующий раз отправлюсь в Белый город, Ваше Величество.

Молодец, Дуна. Может быть, ты сможешь пригласить его на чай и поболтать после того, как закончишь прогуливаться с этим мужчиной. Идиотка.

К большому удивлению Дуны, мужчина рассмеялся над ее предложением искренним смехом.

— Мой сын был прав, вы — нечто особенное, леди Дамарис. Не думаю, что женщина когда-либо приглашала меня на слоеную выпечку, — он отпил вина. — Боюсь, я должен отклонить ваше предложение, каким бы заманчивым оно ни было. Может быть, моя дочь, — он указал на принцессу, которая ела деликатесы, — Розия, сможет составить вам компанию. Я полагаю, вы примерно того же возраста. Она может показать тебе наш прекрасный город.

Они поговорили еще немного, Дуна была совершенно поражена этим мужчиной. Он так отличался от того, каким она представляла короля легендарного города, не таким гораздо более расслабленным и смиренным.

Впервые с тех пор, как они сели за обеденный стол, Дуна заметила, что у короля на голове нет короны. Если подумать, на нем тоже не было шлема, когда он приветствовал их в Военной комнате. Как странно.

Тяжелые деревянные двери распахнулись, оборвав их разговор. Дуна поняла, кто это, еще до того, как пьянящий запах кожи и виски ударил в нос.

Она резко повернула голову. У нее перехватило дыхание. Сердце бешено заколотилось. Вся кровь прилила к ее сверхчувствительной коже, где даже легкий ветерок, дувший из приоткрытых окон, заставлял ее дрожать.

Как будто ее подсознание призвало самого мужчину, Катал вошел, забрав с собой весь воздух. Подобно вихрю, он засасывал все в поле своей орбиты. Он был Солнцем, а они были планетами, вращающимися вокруг его пылающего, яркого ада. Дуна бы горела вместе с ним до своего последнего вздоха.

Она уставилась на него, не в силах вымолвить ни слова, когда он подошел к ней и, выдвинув стул, сел прямо рядом. Кивнув королю, он, наконец, посмотрел на нее. Он был так близко, что она могла видеть захватывающий дух цвет его глаз. Она ахнула.

Она никогда раньше не видела его глаз так близко; она никогда раньше не видела таких, как у него. Они были полупрозрачного, искрящегося шалфейно-зеленого оттенка с серебристыми крапинками. Они блестели на солнце, отчего казалось, что в них заключены тысячи маленьких мерцающих серебряных звездочек. Когда он смотрел на нее так, как смотрел в тот момент, у Дуны возникло ощущение, что она плыла по бескрайним просторам светящейся зеленой туманности, затерянная в бесконечном количестве сверкающих звезд.

Они уставились друг на друга, совершенно не обращая внимания ни на окружающих, ни на то, что король обращался к ним. Разум Дуны не уловил, что Мадир назвал ее по имени, что вокруг них происходили разговоры. Она могла только изучать великолепного мужчину рядом с собой, и ее сердце болело, когда она это делала. Он никогда не будет твоим.

Тогда она отвела взгляд, возвращаясь к реальности. Он никогда не принадлежал бы ей. Она должна была бы помнить об этом, ей пришлось бы сжать свое сердце железным кулаком и выжимать все свои эмоции из предательского органа до тех пор, пока оно не истекло бы кровью, пока оно больше не перестало бы биться для него. Тогда она снова взяла бы себя в руки, вернулась к заводским настройкам, к тому, какой была до того, как увидела его в палатке генерала. Еще до того, как она вдохнула его вызывающий привыкание аромат, который врезался в ее мозг, как клеймо в душу.

Дуна была обречена с самого начала. От этого недуга не существовало лекарства. Никакой передышки от ее всепоглощающих мыслей об этом удивительно темном, загадочном мужчине. Она чувствовала его, его душу. Она взывала к ней, точно так же, как ее тело взывало к его.

Она тосковала по нему каждой клеточкой своего существа.

Но как она могла сказать ему? Это было невозможно. Она была для него никем. Он только рассмеялся бы ей в лицо. Он уже был занят, он принадлежал другой женщине.

И все же Дуне было все равно. Будь она проклята, она была ужасным человеком из-за этого, но ей было все равно. Она позволила бы ему погубить себя для всех остальных мужчин, если бы только могла провести в его объятиях одну ночь. Только одну. Этого было бы достаточно, чтобы наполнить ее источник тоски, почерпнуть из него, чтобы утолить ее неиссякаемую жажду, хотя бы ненадолго, до конца ее несчастных дней в этом унылом мире.

— Генерал Рагнар, какие у вас новости о принцессе Лейле? Есть ли какой-нибудь прогресс? — спросил король Лукан, возвращая Дуну в настоящее.

— Пока нет, Ваше Величество, — ответил Катал. — Наши поиски в восточной части города завершились этим утром. К сожалению, нам не удалось найти ничего, что хотя бы отдаленно указывало бы на то, где принцесса могла останавливаться, находясь в Белом городе. Мы возобновим работу вскоре, через несколько дней, после того, как пересмотрим нашу стратегию.

Они продолжили обсуждать эту тему, и мысли Дуны снова начали блуждать.

Как могли боги быть такими жестокими? Во-первых, она потеряла родителей в раннем возрасте, оставив на ее попечение болезненную бабушку. Затем ту самую замечательную женщину забрали у нее самым ужасным образом; она сгорела в огне — участь настолько ужасная, что она не пожелала бы ее даже своему злейшему врагу. И, наконец, мужчина, который запечатлелся в ее сердце, никогда не смог бы принадлежать ей.

У Дуны перехватило дыхание. Она вела себя нелепо. Она едва знала генерала, ей нужно было перестать драматизировать.

Рука легонько сжала ее бедро, успокаивая бушующие мысли. Однако это не пошло на пользу ее сердцу, орган колотился, как у наркомана во время кайфа. Она не осмеливалась повернуть голову и посмотреть на Катала, чтобы он не увидел бушующую бурю в ее глазах. Она смотрела прямо перед собой, на короля, сглатывая, ее руки сжимали нож и вилку, как тиски.