Аннзли поспешно чиркнул спичкой; пламя немного подергалось и наконец выровнялось. Лицо исчезло. Выпрыгнув из постели, он зажег свечи на туалетном столике, потом осмотрел все темные углы. Нигде ничего. Открыл большой гардеробный шкаф, заглянул за занавески, поднял кроватный полог. И ничего. Он присел на краешек кровати и вытер лоб.

— Тьфу ты, — проговорил он, — кошмар да и только!

Он поднял взгляд на портрет. Глаза кавалера по-прежнему за ним следили, и их выражение как будто изменилось. Они сделались глазами врага. Взгляд привидения (вспомнив его, Джеффри содрогнулся) походил на взгляд тигра перед прыжком. Аннзли ужаснулся мысли, что, продлись тьма еще немного, и эта тварь набросилась бы на него.

Он поразился несомненному сходству между глазами портрета и теми, тигриными. Да и в лице… верно, прослеживалось сходство. Если красивые черты на картине измолотить в месиво, они превратились бы в подобие лица, светившегося во мраке.

Аннзли посмотрел на часы: они показывали час. В комнате было очень холодно и пахло сыростью. Он решил не ложиться больше в завешенную пологом кровать, где на него в любую минуту могла наброситься злобная тварь. Стал искать, чем затопить камин, но ничего не нашел. Горящий очаг скрасил бы часы бодрствования. Аннзли осмотрел две свои свечи. Высокие и толстые, они должны были продержаться до рассвета. Поскольку спать он не собирался, лучше всего было почитать книгу, но самые усердные розыски ни к чему не привели, большая же пачка газет, прихваченная в дорогу (Джеффри охнул с досады), осталась в холле.

Одевшись, Аннзли уселся в кресло и приготовился как-нибудь переждать остававшиеся часы. Он намеренно расположился так, чтобы не видеть портрета. Как бы ему хотелось разделить эту безотрадную стражу с каким-нибудь компаньоном — хотя бы со своим бульдогом Джимом, покинутым в Лондоне! Аннзли сидел, уставившись на свечи, минута ползла за минутой. Расчислив, что прошло полчаса, он глянул на часы. Они показывали десять минут второго. Если бы Аннзли чувствовал себя не так скованно в этом доме, он покинул бы неприятное помещение и нашел себе другое место — пусть даже снаружи, под дождем. Но, как всякий англичанин, он не любил нарушать привычный порядок вещей, когда же подумал о бегстве из дома, ему представились ночная тревога и переполох, который за ней последует.

Аннзли, должно быть, задремал в кресле: проснулся он в холодном поту, ощутив на лбу влажное дыхание, а на горле — ледяную хватку. Когда он встрепенулся, чужие пальцы медленно разомкнулись. Аннзли не увидел ничего необычного, только сквозняк из камина колыхал угасавшее пламя свечей.

Распахнув ставни, Джеффри открыл окна. Спальня представилась ему могилой. Свежий воздух помог немного успокоиться. Сердце отчаянно колотилось; он не мог отделаться от сознания, что его пытались задушить. Весь остаток ночи и рассветный час он провел, бродя взад-вперед по комнате.

Утро принесло облегчение, но с ним и злобу. Аннзли не столько стремился раскрыть тайну происшедшего, сколько гневался на этот дом и его обитателей. Старый черт (как он мысленно обозвал сэра Роналда) наверняка знал, какие жильцы завелись в проклятой комнате, однако распорядился, чтобы гость спал именно здесь. А Миллисент… Она допустила, чтобы он здесь ночевал.

При мысли о ней его ярость остыла, но в сердце прочно угнездилась обида.

Однако стоило ему встретиться с Миллисент, и все вызванные краткой вспышкой гнева слова замерли у него на устах. В утреннюю столовую он спустился ни свет ни заря, предварительно упаковав свои вещи. Миллисент, оказалось, уже ждала его. При виде ее Джеффри тут же охватила жалость. Побледневшая девушка выглядела такой несчастной, потерянной, вконец раздавленной. А он-то думал, что она спит безмятежным сном!

Вполголоса бормоча какие-то ласковые слова, Джеффри шагнул к ней.

— Нет, — остановила его Миллисент, — погоди. Пойдем туда, здесь нам помешают, а я должна с тобой поговорить.

Она отвела Джеффри в небольшую комнату, примыкавшую к холлу.

— Это моя личная комната, сюда никто не войдет без приглашения, — объяснила она. — Здесь нас никто не потревожит. Скажи, дорогой, как ты провел ночь?

Голос ее звучал нежно, но эта нежность не притягивала, а скорее сдерживала. Джеффри почувствовал, что выказывать свою любовь сейчас не следует, что в эти минуты они с Миллисент так далеки друг от друга, словно их разделяет целый океан.

— Знаешь, — неловко произнес он в ответ, — мне не очень хорошо спалось.

— Ты видел это? — Ее зрачки расширились.

— Мне определенно привиделось нечто очень неприятное.

— Не пытайся описать. Иди в свою комнату. Приподними картину, что висит над камином, и посмотри на обратную сторону. Потом возвратишься и расскажешь, что ты видел.

Аннзли молча повиновался. Картина оказалась тяжелой, но силы у него хватало. Не снимая веревку с гвоздя, он повернул доску и, когда на нее упал свет, едва не вскрикнул. На обратной стороне было изображено лицо, которое он видел ночью.

Он опрометью кинулся к двери, его била дрожь. Он не хотел больше переступать порог этой комнаты; весь дом сделался ему так отвратителен, что Аннзли едва мог дышать в его стенах. Он вернулся к Миллисент.

— Ну? — спросила она.

— Не знаю, что за дьявольщина тут замешана, но на обратной стороне портрета нарисовано то самое лицо, которое я видел ночью.

Миллисент молчала, не поднимая глаз. Потом произнесла сдавленным от муки голосом:

— Это конец нашей любви.

Джеффри собирался бурно запротестовать, но Миллисент решительным жестом остановила его.

— Конец, и чтобы ты ни сделал и ни сказал, от этого ничего не изменится. Мужчина на стене, чей злобный призрак до сих пор является в комнате, — наш предок, сэр Энтони Грей. Он был дурным человеком, совершил немало злых дел и перед смертью впал в буйное помешательство. Был ли художник, писавший его второй портрет, серьезен или настроен на цинический лад, никто из нас не знает. О существовании этого портрета известно только нашей семье. К несчастью, сэр Энтони оставил нам в наследство свою душевную болезнь. Иным поколениям везет: мой отец, например, ее избежал, но вот мой единственный брат — опасный безумец, и мы с Элисон в любую минуту можем сделаться жертвами семейного проклятия. Решение выйти за тебя и утаить тайну было неправедным, но я не настолько безнравственна, чтобы проделать это с легким сердцем. Настанет день, когда ты возблагодаришь меня за эту ночь ужаса: она спасет тебя от худшего. Я никогда не выйду замуж и надеюсь только, что ты сумеешь меня простить, я ведь тебя любила, и искушение было слишком сильным.

— Будь я проклят, если откажусь от тебя! — воскликнул Аннзли.

— Откажешься, — печально отозвалась Миллисент. — Погорюешь немного, но однажды поймешь, чего избежал, и будешь рад.

— Миллисент, Миллисент, ты действительно так думаешь? Неужели я должен уйти из твоей жизни, а ты — из моей?

В его выкрике прозвучало отчаяние, но также и готовность смириться — Миллисент это уловила. Она с материнской нежностью заглянула в его молящие глаза.

— Дорогой, это неизбежно.

— Я стану тебя ждать. Я не женюсь, я буду готов откликнуться на твой зов. О Миллисент, Миллисент, неужели у нас нет надежды?

Даже задавая этот вопрос, он знал уже, что надежды нет. Пережитый ужас до сих пор не позволял ему рассуждать ясно, но краем сознания Джеффри все же понимал, что не в силах что-либо изменить. Мучительная страсть требовала выхода, однако Джеффри чувствовал: приговор судьбы свершился, и для мужской любви Миллисент словно бы умерла.

— Прощай, — произнесла она скорбно. Она не потянулась поцеловать его или коснуться руки. — Скоро за тобой прибудет экипаж, подожди его здесь. С отцом я объяснюсь сама, тебе наверняка не хочется его видеть.

Лишившийся дара речи, Аннзли застыл на месте, а Миллисент плавно, как призрак, выскользнула за порог. Вскоре явился слуга с кофе на подносе и с запиской, извещавшей, что экипаж подан. Рассеянно глотая напиток, Аннзли отметил про себя, что и в горестный час Миллисент не забыла о его материальных нуждах. Ее всегда отличала доброта; ему помнилось, что это была одна из причин, почему он любил ее.