Восходящая к готическим романам К. Рив и А. Радклиф ситуация ночного бдения в заброшенных покоях старинного замка, которая составляет фабульную основу рассказа, ранее была использована Скоттом в романах «Антикварий» (1815–1816, опубл. 1816) и «Приключения Найджела» (1821–1822, опубл. 1822); в первом из них, как и в «Комнате с гобеленами», страшные видения, являющиеся герою, связаны с мотивом оживающих изображений. (Как «вальтер-скоттовскую» эту ситуацию, несомненно, воспринимал и обыгравший ее в «Таинственном портрете» В. Ирвинг, посвятивший Великому Неизвестному — то есть анонимному автору «Уэверли» — вводные страницы «Необыкновенных рассказов нервного джентльмена».)
На русском языке рассказ Скотта впервые появился под названием «Обойная комната» в переводе В. Прахова, опубликованном в журнале «Вестник Европы» (1829, № 17. С. 33–62). Перевод А. Шадрина, включенный в настоящую антологию, печатается по изд.: Готический рассказ XIX–XX веков: Антология. М.: Эксмо, 2009. С. 29–44.
* * *
Нижеследующую историю автор собирается рассказать доподлинно так, как он ее слышал, насколько память ему это позволит; он ждет, что его станут хвалить или порицать лишь в меру того, хорошо или плохо сумел он отобрать те или иные подробности, и не забудут, что задачей его было избежать любых украшений, могущих нарушить первоначальную простоту.
Вместе с тем несомненно, что особая категория рассказов, повествующих о чудесных явлениях, больше действует на вас, когда вы слышите такой рассказ из чьих-то уст, чем когда вы его читаете.
Книга, раскрытая вами средь бела дня, чаще всего производит впечатление менее сильное, нежели сообщающий о тех же самых событиях голос рассказчика, окруженного слушателями, которые с напряженным вниманием следят за мельчайшими подробностями ее истории — ибо на них зиждется вся ее достоверность, — голос, который становится вдруг тихим и таинственным, когда повествование доходит до ужасов и чудес. Автору посчастливилось более двадцати лет назад воспользоваться этими преимуществами и слышать историю, которую он намерен сейчас сообщить читателю, из уст мисс Сьюард из Личфилда, {29} среди многочисленных талантов которой немаловажное место занимает и искусство рассказчика. В настоящем виде история эта неминуемо потеряет тот интерес, который придавали ей мелодичный голос и умное лицо высокоодаренной девушки. И все же если вы прочтете ее вслух людям, не зараженным скептицизмом, при последних ярких лучах солнца или в освещенной огарком свечи безмолвной комнате, она может вновь обрести ту силу, которой отмечены рассказы о привидениях. Хотя мисс Сьюард неизменно уверяла, что почерпнула этот рассказ из источника весьма достоверного, она предпочла, однако, не называть имен двух главных его героев. Я не стану оглашать некоторые подробности, дошедшие до меня позднее и уточняющие место действия; в описаниях я ограничу себя общими чертами, представив все так, как это было мне самому когда-то рассказано. Из тех же соображений я не стану ни добавлять к своему рассказу какие-либо новые обстоятельства, ни исключать из него другие, буде то важные или нет; я просто перескажу вам эту историю об охваченном безграничным ужасом человеке так, как мне довелось ее услышать.
В конце американской войны офицеры армии лорда Корнуоллиса, сдавшейся в Йорктауне, {30} равно как и те, кто был взят в плен во время этого очень неуместного и злосчастного столкновения, возвращались к себе на родину, чтобы рассказать о своих приключениях и отдохнуть после всех передряг. В их числе находился некий генерал; мисс Сьюард назвала его Брауном, но, как я понял, лишь для того, чтобы избежать неудобства, которое повлекло бы за собою введение в рассказ безымянного героя. Это был достойный офицер, дворянин, высокообразованный и весьма знатный.
Какие-то дела заставили генерала Брауна предпринять поездку по западным графствам. И вот однажды утром, завершая очередной этап своего пути, он оказался неподалеку от небольшого провинциального городка, на редкость красивого и поистине английского.
Этот городок с его величественной старинной церковью, колокольня которой хранила память о благочестии далекого прошлого, был расположен среди не слишком обширных пажитей и пашен, окаймленных и разделенных рядами столетних деревьев. Мало в чем можно было усмотреть следы каких-либо нововведений. Вид окрестностей не говорил о заброшенности или упадке, но вместе с тем нигде не было и примет новизны с неизменно сопутствующей ей суетой; дома были старые, однако в хорошем состоянии; слева от города, мерно журча, катила свои воды красивая речка, и никакие плотины не сдерживали ее течение, никакой бечевник {31} не тянулся вдоль ее берегов.
На небольшой отлогой возвышенности, приблизительно в миле к югу от города, из-за вековых дубов и густо разросшегося кустарника видны были башни замка, ровесника Йоркских и Ланкастерских войн, {32} который, однако, впоследствии, в царствование Елизаветы {33} и ее преемников, подвергся значительным переделкам.
Замок был не очень велик, но все жилые помещения его были по-прежнему обитаемы; об этом убедительно свидетельствовал дымок, вившийся из нескольких украшенных старинной резьбою труб. Окружавшая парк стена тянулась вдоль дороги на протяжении двухсот или трехсот ярдов. И судя по тому, что можно было увидеть сквозь просветы в листве, она была хорошо укреплена. По мере приближения генералу Брауну открывались все новые картины: то это был фасад старого замка, то боковые стены его башен. Архитектура фасада воплотила в себе все причуды Елизаветинской эпохи, в то время как строгость и монументальность остальных частей строения говорили о том, что они были воздвигнуты в целях защиты, а отнюдь не для одной только красоты.
Очарованный видом здания, стены которого то тут, то там проглядывали из-за листвы деревьев и открывались из лесных прогалин, окружавших эту старинную феодальную твердыню, путешественник решил разведать, не заслуживает ли и весь замок более внимательного рассмотрения и не сохранились ли в нем фамильные портреты и какие-либо старинные вещи, на которые ему стоило бы обратить внимание. Но в это время дорога повернула в сторону от парка, и, проехав немного по чистой и гладкой мостовой, карета остановилась у шумного постоялого двора.
Прежде чем заказывать лошадей для продолжения своего пути, генерал Браун постарался кое-что разузнать о владельце замка. Он был крайне удивлен и вместе с тем обрадован, услыхав, что замок этот принадлежит одному дворянину, которого мы назовем лордом Вудвилом. Какая счастливая случайность! С именем молодого Вудвила у генерала было связано множество воспоминаний детства и юности: тот учился вместе с Брауном в школе, а потом в колледже, и именно он, как выяснилось из недолгих расспросов, и являлся владельцем этой великолепной усадьбы. Через несколько месяцев после смерти отца он получил звание пэра и, как явствовало из слов хозяина постоялого двора, в связи с окончанием срока траура только что вступил во владение отцовским поместьем, куда прибыл с компанией друзей, чтобы провести в нем благодатные осенние месяцы и поразвлечься охотой, которой славились эти края.
Путешественник наш очень обрадовался — Фрэнк Вудвил был его фэгом в Итоне и закадычным другом в Крайстчерче. {34} У них были общие занятия, общие развлечения, и сердце доблестного воина радостно забилось при мысли о том, что его друг детства сделался владельцем такого великолепного замка и поместья, которое, как, многозначительно кивая головой и подмигивая, уверял генерала хозяин постоялого двора, не только вполне достойно его нового звания, но даже придает этому званию еще больше веса.
Нет ничего удивительного в том, что путешественник прервал свой путь, ибо спешить ему было некуда, и, воспользовавшись благоприятным стечением обстоятельств, решил проведать старого друга.
Таким образом, вновь нанятым почтовым лошадям пришлось довезти карету генерала всего лишь до замка Вудвил. Привратник провел нашего путника в новое здание, построенное под стать самому замку в готическом стиле, и тут же позвонил, чтобы известить о приезде гостя. Звук колокольчика привлек внимание общества, предававшегося в это время обычным утренним развлечениям: когда карета въехала во двор замка, несколько молодых людей в охотничьих костюмах бродили взад и вперед, разглядывая собак, которых псари держали наготове.
