И больше их не открыл.

Давид час сидел с поникшей головой. Алена была рядом и ждала, пока они попрощаются.

Когда они вышли из палаты, Давид остановился и так посмотрел на нее, как когда-то она смотрела на Диму, и тот ей говорил, что у нее нет шанса.

Алена чуть не задохнулась, смотря в эту бездну синих глаз. Она сейчас поняла то, что ей не нужно было понимать.

Она просто не знала, что настоящая мужская дружба сильней любви и что предательства никогда не случится.

Они слишком сильно любили одного и того же человека и не могли его предать.

Да, Давид любил Алену и сам боялся признаться себе в этом. Он любил ее до безумия. Это было настоящее чувство, когда не думаешь о себе, а любишь чужое счастье и сам становишься счастливым. Как много раз он хотел отобрать это счастье, которое принадлежало Диме! Особенно сильно хотелось его присвоить, когда брат обижал Алену. Но он понимал, что, украв чужое, он разобьет единое целое, и это уже будут осколки. Чужое — оно и есть чужое, оно своим никогда не станет. А вот любить его проще. С годами он научился этому и даже был счастлив.

Они спустились по ступенькам, Алена не понимала, как вести себя дальше. Но Давид сделал вид, что ничего не произошло, и спросил:

— Хочешь увидеть дом, где Дима вырос?

— Да. Очень. Но, наверное, сейчас не время?

— Все нормально.

Они долго ехали. Алена внимательно всматривалась в улицы, как будто искала меленького Диму, который тут когда-то ходил.

Наконец Алена увидела небольшое, скрюченное здание.

Калитка была открытой. Давид пошел первым, дернул за ручку двери, но было заперто. Сделал шаг вправо, потянулся к ржавому кашпо, из которого торчала желтая, засохшая палка, достал ключ и открыл.

Низкий потолок, как будто черная туча, нависал над ними. Прихожей не было – сразу кухня, справа одна комната, из нее еще две совсем крошечные. Давид остановился в одной из маленьких спален и указал на сломанный гнилой диван:

— Вот тут Дима спал.

К горлу поступил ком. И у Давида, и у Алены. Было сложно не то что говорить, просто смотреть на это.

Они немного потоптались, и Давид сказал:

— Но большую часть времени он проводил в сарае. Пойдем, покажу.

Они вышли из дома и направились в другую, такую же скрюченную, только намного меньшего размера, постройку.

Она было абсолютно пустая, только в углу валялась солома.

Алена подняла голову и замерла: на потолке висела веревка. Девушка попятилась и, как завороженная, посмотрела на этот канат. Давид стал тянуть ее за руку, а она все смотрела и не могла оторвать глаз.

— Это ведь ваш отец… тут?

— Да. Он поступил как скотина! Он повесился, когда Дима спал, а когда брат открыл глаза утром, он над ним висел… — Давида всего колотило от злости. — Бедный Димон потом лет десять просыпался от кошмаров: ему снились одна нога и один протез над кроватью.

Алена горько зарыдала. Давид потянул ее к такси, открыл дверцу и усадил:

— Все. Хватит. Не могу больше.

Они приехали в квартиру Давида, в которой жил его отец. Алена огляделась. Тут царила совсем другая атмосфера. Было видно, что Валентин ни в чем не нуждался: в квартире был сделан современный ремонт, на стенах висели большие картины, как в Эрмитаже.

— Я позвоню Диме, он, наверное, уже с ума сходит, где мы.

Давид подошел к телефону и набрал номер брата. Тот сразу поднял трубку:

— Где вы?

— У меня дома.

— Как отец?

— Умер. Час назад.

— Поедете в гостиницу?

— Нет. Тут останемся.

Дима помолчал, потом спросил:

— Как Алена?

Теперь Давид замолчал.

— Дав. Как моя жена?

— Разбита.

Дима сразу догадался почему:

— Ты водил ее в мой дом?

— А ты правда думал, что она будет в твоем родном городе и не пойдет туда?

— Дай ей трубку, пожалуйста.

Давид огляделся:

— Она в ванной. Как выйдет, я тебя наберу.

— Подожди.

Дима медлил. Он не знал, как спросить о том, что ему показалось. Ему вдруг подумалось, что его лучший друг может быть с его любимой женщиной… Голос предательски дрожал, он не мог вымолвить ни слова. Давид сам ответил:

— Все хорошо, родной!

Дима сразу выдохнул:

— Спасибо.

Давид положил трубку и пошел на кухню. Они с Аленой ничего сегодня не ели. Он открыл холодильник и достал яйца, сыр и колбасу. Включил плиту, поставил сковородку на огонь. Алена подошла сзади:

— Давай я приготовлю.

— Пойдем, Дима просил набрать его.

Он оставил сковороду на плите, а сам пошел в коридор, набрал номер брата и протянул Алене трубку.

— Привет, — тихо произнесла Алена.

— Родная.

Алена молчала. Только опять слезы навернулись на глаза.

— Скажи мне, — попросил он.

Это «Скажи мне» стало для них паролем, кодовым словом, которое означало, что у них все хорошо. Он мог просто разбудить ее ночью, взять ее лицо в руки и попросить: «Скажи мне». И она отвечала так же, как сейчас:

— Люблю.

Дима поцеловал мобильный, громко, чтобы она услышала, и Алена улыбнулась.

— Ужасно жалею, что не поехал с вами.

— Прилетай.

Он задумался, а потом сказал:

— Да. А ты пока ложись спать. Проснешься, и я буду рядом. И больше никогда тебя не покину. Обещаю.

Алена очень обрадовалась и прошептала:

— Спасибо! Жду!

Потом пошла на кухню, где Давид уже приготовил омлет. Они молча поели.

— Дима обещал приехать, — произнесла она тихо, когда он налил ей чай и достал из шкафчика зефир в шоколаде.

Дима вылетел с пересадкой, потому что прямых рейсов не было, и был в Екатеринбурге рано утром. Сразу взял такси и пришел как раз в тот момент, когда они завтракали.

В коридоре обнял Давида и сразу заметил, что друг прячет глаза.

Один взгляд на жену, и ему стало ясно: они что-то скрывают. У него потемнело в глазах, он пытался взять себя в руки и не накручивать, но даже слова не мог сказать. Алена подошла, прильнула к нему и уткнулась носом в распахнутое пальто. Он прижал ее и подумал, что простит ей все, что угодно, лишь бы только была с ним.

Она подняла на него глаза, и он опять увидел смущение и какое-то волнение. Не выдержал:

— Что случилось?

— Снимай пальто, разувайся и проходи, — сказал Давид, — не на пороге же будем разговаривать.

На ватных ногах он прошел на кухню. Алена села на табуретку и чуть склонила голову. Давид стоял рядом. Сердце Димы выпрыгивало с каждым ударом, заставляя его мозг разрываться, глаза заблестели.

— Даже не знаю как начать, — Давид подошел к окну, он тоже ужасно нервничал, и это было заметно.

— Ну? — дыхание у Димы участилось, и он уже не мог этого скрыть.

— Мы с тобой сводные братья.

Дима облокотился на стену. Не сразу понял значение этих слов и сначала облегченно выдохнул, что на этой кухне нет предателей. Потом до него стало доходить, что сказал друг.

— Мой отец — твой родной отец? — еле слышно спросил он.

— Да. И Юрчик тоже был от него.

Дима как-то горько улыбнулся, подошел ближе к Давиду, и они одновременно бросились друг другу в объятия.

Похоронили Валентина рядом с Юрчиком и Софьей в этот же день. На кладбище пришли какие-то люди: они выражали соболезнования, некоторые несли цветы, кто-то даже говорил речь. Но ни Давид, ни Дима никого не знали. Потом все разошлись, и у свежей могилы остались только братья и Алена.

— Пойдем проведаем нашего отца? — спросил Давид.

Дима замотал головой.

— Пойдем. Я по дороге расскажу тебе, почему он стал таким.

Алена взяла мужа за руку и повела за братом.

Они не сразу нашли могилу. Тысячи одинаковых деревянных крестов, покрытых замерзшим снегом, стояли стройными рядами и как будто кивали им в знак приветствия. Давид шел вдоль нерасчищенных тропинок и рассказывал про их матерей и отцов. Наконец они добрались до могил без ограды, заросших желтой высохшей травой и присыпанных грязным снегом.