— Ты сняла футболку, — пробормотал он.

Ладно, это не сон.

Я открыла глаза, глядя на себя. Я была голая, если не считать нижнего белья.

— Дерьмо. Я не помню, чтобы я это делала.

Его смех был грубым и низким.

— Ты действительно ненавидишь носить одежду в кровати.

— Презираю это. — Я откинулась назад, чтобы украсть часть его тепла. — Как мы оказались в таком положении?

— Я проснулся здесь.

— И ты не вскочил с кровати?

Его зубы укусили меня за плечо.

— Ты жалуешься?

— Просто спрашиваю. У меня вообще нет никаких претензий.

Мы остались так: Лука держал меня и гладил мою грудь, а я наслаждалась этим контактом. Он был возбужден, а мои трусики промокли, но никто из нас не сделал ни шагу, чтобы продолжить это.

Во многих отношениях это был предел, который мы когда-либо пересекали. Интимность этих тихих моментов пропиталась в мою кожу и запечатлелась в моем сердце. Я хотела этого, но боялась озвучить. Лука ясно дал понять, что это такое, и что он не отступит от своих границ.

Было ли это колебание?

Я закрыла глаза, закрыла свои мысли и наслаждалась ни с чем не сравнимым блаженством пробуждения в объятиях этого мужчины.

Клара не собиралась домой. Это была ее третья ночь здесь, и, судя по тому, насколько ясными были ее глаза последние два утра, в нашей комнате для гостей она действительно отдыхала лучше.

Ни Лука, ни я не могли возмущаться ее присутствию. Клементине она тоже понравилась: свернувшись калачиком вокруг ее живота, когда Клара села, мурлыкала в свое удовольствие.

Я проскользнула между простынями в черной атласной ночной рубашке. Это была моя самая длинная и наименее украшенная комбинация. Но Лука посмотрел на меня так, словно я была вооружена до зубов.

Он лежал на спине и читал роман. Я узнала, что Лука предпочитает научную фантастику. Но он положил его на грудь и посмотрел на меня.

— Привет, — тихо сказала я.

Вздохнув, он бросил книгу на пол и раскрыл руки.

— Иди сюда.

Без единого колебания я бросилась на него. Моя нога перекинулась через его, рука обвила его обнаженную талию, моя голова прижалась к его плечу. Обхватив меня рукой за бедро, он притянул меня немного ближе.

Никто из нас не сказал ни слова о том, что мы делаем. Как будто мы оба знали, что если мы это сделаем, это разрушит чары. Мы бы вспомнили, почему это запрещено.

Я не собиралась изменять пространство между нами. Луке пришлось бы пинать меня по матрасу, чтобы избавиться от меня.

— Я волнуюсь за Клару.

Его внезапная речь поразила меня.

— Из-за ее беременности?

— Не только это. Она неплохо справляется с физическими вещами. Некоторое время назад она пришла ко мне и сказала, что с Миллером что-то не так. Она спросила его, изменяет ли он, но он отрицал.

Я вздрогнула.

— Я не могу представить, чтобы Клара спала с Миллером, не говоря уже о ком-то еще.

Его хватка усилилась.

— Пожалуйста, не пытайся. Я уже ужасаюсь, когда думаю о том, как она залетела.

Это заставило меня немного рассмеяться.

— Она говорила что-нибудь еще в последнее время?

— Нет, и именно поэтому я волнуюсь. Каждый раз, когда я пытался затронуть эту тему, она меня затыкала. Я надеялся, что дела обстоят лучше. Черт, я даже нанял детектива, который ничего на него не нашел. Но она здесь.

— А он нет, — добавила я.

— Ага. — Его грудь поднялась, когда он глубоко вздохнул. — Я в чертовой растерянности. Если она не откроется мне, как я смогу ей помочь?

Я подняла голову, глядя на его обеспокоенное лицо.

— Дай ей пространство и поддержку. Позволь ей остаться здесь, не спрашивая, почему. Не так уж и плохо, что она здесь, не так ли?

Гнев в его взгляде утих, когда он посмотрел на меня. Он протянул руку и заправил прядь моих волос за ухо, затем провел костяшками пальцев по моей челюсти.

Я не дышала, когда он прикасался ко мне с нежностью — чуждой и почтительной.

— Это не так уж и плохо, правда? — прошептала я.

— Да, — согласился он. — Это совсем не плохо.

Он обхватил мою макушку, притягивая меня к себе. Наши губы встретились в неуверенной ласке. Прощупывая почву. Делая шаг за шагом.

Но я так хотела Луку, что одного глотка или сотни было недостаточно.

Поначалу мы только и делали, что целовались, целовались и целовались. Медленно и мягко. Поцелую были глубокими и исследующими. Пальцы в волосах. Моя рука на его сердце. Он крепко прижимал меня к себе.

Мы были осторожны друг с другом, как никогда раньше. Меня трясло, как будто у меня был грипп. Моя потребность в прикосновениях Луки просочилась в мои кости. Каждое движение его руки по моей шелковистой ночной рубашке успокаивало.

Но когда он сдвинул нас так, что его грудь оказалась поверх моей, я растаяла, и напряжение вытекло из меня неровными реками.

Слова не были произнесены. Не было никаких дискуссий, когда он снял с меня ночную рубашку и спустил штаны. Наша разгоряченная кожа слилась так, будто ей всегда предназначалось соприкосновение.

Лука мне не приказывал. Я не дразнила его. Это отличалось от всех остальных времен, но было точно таким же. Его тело знало мое. Нас тянуло друг к другу так, как меня никогда не тянуло ни к кому другому. Даже когда мы нарушили правила в тихой, тускло освещенной спальне Луки, ситуация не изменилась. Он держал мои струны, и я танцевала для него, правда, вместо обычного зажигательного танго это было томное, знойное pas de deux (прим. одна из основных музыкально-танцевальных форм в балете).

Лука раздвинул мои бедра и уткнулся между ними лицом. Я прикрыла рот тыльной стороной ладони, заглушая стоны, которые он вызывал у меня, проводя языком по моей гладкой, опухшей плоти. В глубине души я все еще боялась, что, если буду слишком громкой, заклинание разрушится.

А я умру, если заклинание разрушится.

Когда я достигла своего пика, ладонь Луки прошла вверх по моему туловищу и остановилась над моим колотящимся сердцем. Сердце, которое он неосознанно открыл и освободил.

И тогда я разбилась. Рассыпалась еще сильнее из-за этого человека.

Когда он перелез через меня и посмотрел мне в лицо, я подумала, что он не может не понять масштаба моих чувств к нему. Но если и понял, то никаких признаков не подал. Он оставался напряженным и сосредоточенным на мне, погружаясь в меня одним плавным движением.

Он двигался надо мной, в меня, то приближаясь, то отступая, но никогда ненадолго. Как только он выскользнул, он снова вошел, каждый раз как-то глубже. Когда мы не целовались, мы ласкали, гладили, трогали. Глаза встретились, мы тяжело дышали, обмениваясь воздухом, который принадлежал не мне или ему, а нам.

Лука не был в меня влюблен. Хотя он заботился обо мне. Глубоко, нежно. И он показывал мне это без каких-либо ограничений.

Я также не была уверена, что безудержные эмоции, бушующие во мне, можно назвать любовью. Но я подозревала, что дело именно в этом, и не могла держать их аккуратно спрятанными.

Я тоже не хотела его пугать.

Итак, я закрыла глаза и крепко поцеловала его, обвив руками его шею, обхватив ногами его талию.

Я сказала ему своим телом, что хочу его, и только его.

Он ответил, давая мне все больше и больше.

Мы сошлись в поцелуе, который был более возвышенным, чем просто встреча губ. Я произнесла имя Луки, касаясь его языком. Он произнес мое имя трепещущими поцелуями в мои губы. Моя шея выгнулась, подняв подбородок, крики удовольствия раздавались во мне, как колокола на башне. Голова Луки склонилась рядом с моей, так что мы оказались щека к щеке, и его стоны стали хором с моими криками, пока не осталось ничего, кроме нашего эха.

Мы оставались связаны, даже когда Лука развернул нас на бок. Я пододвинусь ближе, закинув ногу ему на бедро, удерживая его там.