Но другая сторона всяких перемен состоит еще и в том, что они нарушают сложившийся прежде уклад жизни и соотношение сил в местном высшем обществе. Начинает складываться оппозиция, которая ждет удобного случая, чтобы предъявить свои резоны.
И эти случаи вскоре представились.
В общем–то, окажись тогда Хмельницкий в любой российской губернии, он неотвратимо столкнулся бы в делах внутренней жизни по крайней мере с двумя проблемами — злоупотреблением помещичьей властью и положением раскольников. Частенько заступаясь за крестьян, Николай Иванович навлек на себя недовольство помещиков. Не говоря уж о крупных причинах, они гневались на него даже и за то, что он принимал посетителей в порядке очереди, без исключения, не обращая никакого внимания на их чины и звания.
Хотя Хмельницкий как гражданский губернатор не имел права по своему усмотрению решать или прекращать дела о раскольниках, тем не менее он всячески старался внушить чинам уездной администрации, чтобы они не преследовали их понапрасну и не проявляли излишней ретивости там, где высшая власть этого не требует. Умеряя пыл полиции, Николай Иванович указывал ей действовать в строгом соответствии с законом. Но и эта позиция губернатора вызывала резкий протест местного духовенства, очевидно, способного вести борьбу со старообрядцами только полицейскими методами.
Многочисленные и сильные враги не упускали из виду ни одного промаха Николая Ивановича, чтобы скомпрометировать его и ускорить падение. И когда масса подобных фактов достигла «критической» величины, словно по команде, в Петербург посыпались письма, в которых указывались все прегрешения Хмельницкого. Наиболее весомым из них, конечно, было то, что строения, возведенные при нем в губернии, обошлись казне крайне дорого.
Хмельницкий остро чувствовал, что над ним вот–вот разразится гроза, и мучительно искал пути и средства перехватить инициативу и повернуть ход событий в свою пользу. Ему крайне нужно было найти какое–то неординарное решение. И оно пришло неожиданно, во время чтения Вальтера Скотта. Мысль, мимоходом брошенная романистом, в подготовленной к восприятию сенсации голове смоленского губернатора и поэта претерпела удивительное превращение и заиграла самыми причудливыми красками.
Ведь годы, проведенные Хмельницким в канцелярии петербургского генерал–губернатора, его многому научили. Отлично зная царившие при дворе настроения, он мог безошибочно предположить, что находка московских сокровищ откроет ему двери первых особ государства. И все его вольные и невольные прегрешения с той, петербургской, высоты покажутся ничтожными и будут оставлены без последствий. Разгадка семлевской тайны становится теперь делом, от которого зависит его судьба.
Обстановка, складывающаяся вокруг него в Смоленске, не оставляла времени на глубокие размышления. И Хмельницкий, словно азартный игрок, чтобы отыграться, вынужденный идти ва–банк, пренебрегает малейшей осторожностью.
Пока он раскручивает семлевскую историю, ситуация вокруг него несколько разряжается, создается видимость, что местные недоброжелатели притихают. Но эта буквально вырванная передышка продолжалась всего около двух лет. К 1837 году о безнадежности семлевской затеи становится ясно и Хмельницкому. А вскоре умирает и граф Никита Петрович Панин, который оказывал ему невидимую для постороннего глаза, но очень существенную поддержку. Силы противодействия, вынужденные скрывать свои истинные намерения до более благоприятной поры, приходят в движение.
И так случилось, что именно в это время — летом 1837 года — губернатор отправился в столицу хлопотать о выдаче из казны средств на окончание постройки Благовещенской церкви.
Там его ждал исключительно суровый прием, по сути дела, Хмельницкий сам наскочил на кулак. Ему, кстати, поставили в вину и строительство шоссе Смоленск — Москва, прокладка 20 верст которого из–за махинаций и взяточничества подрядчиков обошлась более чем в 1,5 миллиона рублей серебром — по 75 тысяч рублей за версту! — цена неслыханная даже для того времени, когда казнокрадство совершалось без всяких стеснений и не считалось особым пороком.
Визит в столицу обернулся для Хмельницкого полным крахом, высочайшим указом от 6 июля 1837 года он был назначен губернатором в Архангельск. А в это время в Смоленск направили особую комиссию, составленную из чиновников военного и гражданского ведомств для расследования на месте причин дороговизны Смоленского шоссе. Комиссия вскрыла огромные хищения со стороны строителей, попал под подозрение и Хмельницкий. Он обвинялся если и не в соучастии, то по крайней мере в халатном отношении к делу.
По итогам расследования в начале 1838 года Хмельницкого вызвали из Архангельска в Петербург и заключили в Петропавловскую крепость, в которой он просидел до 1843 года.
Из рослого, плотного и широкоплечего мужчины, каким он был раньше, Николай Иванович превратился в совершенно разбитого болезнями и нравственными страданиями седого и полуслепого старика. В надежде поправить свое здоровье он, выйдя из заключения, уехал за границу. Однако, не вылечившись, возвратился на родину. Пытался писать, но без успеха.
Надломленный нравственно и физически, 8 сентября 1845 года Хмельницкий скончался и был похоронен на Смоленском кладбище в Петербурге.
…Так печально закончилась первая попытка найти сокровища на дне Семлевского озера.
