Обхватив себя руками, я борюсь с пробирающей до костей дрожью. Я смотрю на него, расслабленно сидящего, с разведенными в стороны и вытянутыми ногами. Когда я оказываюсь в футе от него, мои ноги замирают. Холод вернулся в его взгляд.

— Повернись, — его голос полон той же усталости, что чувствую я. Я делаю, как он велел, и он открывает пробку на чем-то и наносит какую-то мазь на порез у меня на спине. От резкой боли я содрогаюсь, но она быстро проходит. С моих губ срывается вздох облегчения. — Вот так. Это запечатает рану до тех пор, пока Мав или его ученик не смогут тебя осмотреть.

Мав — это их главный целитель, я видела его в лагере. А ученик, должно быть, тот что с каштановыми волосами и карими глазами, что лечил меня перед отправлением сегодня утром.

Повернувшись, я смотрю на Калела.

— Спасибо, — устало говорю я, готовая пойти и лечь, хотя и понимаю, что эта ночь пройдет не так.

Калел хмурится, прежде чем подать мне руку. Каждый раз, когда он меня касается, его лицо искажается, будто от боли, как если бы он заставлял себя меня трогать. «Я ненавижу тебя». Его слова звучат в моей голове, как скрип тупой пилы. Он ясно об этом выразился, пока разрывал мои внутренности.

Я настолько ему противна? Мне должно быть плевать, как он ко мне относится, но от этого я все равно чувствую себя неуверенно.

Я вкладываю свою ладонь в его. Он поворачивает меня спиной к себе и прижимает к груди. Он холодный, как и всегда, и все же в моем животе вспыхивает огонь. Всем демонам недоступно тепло, как ему, или только Пожирателям?

Я сжимаю челюсти и прикусываю нижнюю губу.

Он начинает урчать, и рокот около позвоночника кажется мне чистым благословением. Он отдается мурашками в каждом из моих позвонков, а потом тепло вспыхивает в тех местах, где Калел касается меня.

Мягкий вздох облегчения срывается с моих губ, и через мгновение Калел срывает покрывало со своей кровати и укладывает меня на нее. В тот короткий миг, в который мы не касаемся друг друга, холод вновь обрушивается на меня, и дрожь возвращается.

— Останься со мной, — напряженно говорит он. Стягивая рубаху и бросая на пол, он избегает смотреть мне в глаза. Его грудь выставлена напоказ, со всеми шрамами, меткой от священной клятвы, мышцами и венами. Я облизываю губы и подавляю очередной приступ дрожи, от которой уже стучат мои зубы. Мой взгляд скользит по шраму у него на груди, похожему на тот, что на щеке. Должно быть, он получил их в одной битве.

Калел ложится за моей спиной и укрывает нас одеялом, пропитанным его ольховым ароматом. Его руки снова обхватывают меня, и он заставляет наши тела соприкоснуться. Он снова начинает убаюкивающе урчать, и вновь исходящее от него тепло поглощает меня. Наверное, он тратит на это свою эссенцию. Это самый простой способ передачи тепла, который нам описывали во время обучения на рыцарей.

Теперь мне гораздо теплее. И я отказываюсь признавать, насколько мне это приятно. Насколько его зов покоя заставляет мой низ живота ныть и требовать наполненности. Он тоже это чувствует? Мои ноги дергаются и непроизвольно переплетаются с его.

— Хватит ерзать, — рычит он, его горячее дыхание касается основания моей шеи. Он обвивает мои ноги своими, чтобы не дать им пошевелиться, но от этого я только изгибаюсь и прижимаюсь задницей к его паху.

Я тут же замираю. Его твердый член прижимается к моей пояснице. Я вспоминаю прошлую ночь и то, как жесток он был со мной. Как расстроен из-за всего произошедшего.

Звук нашего дыхания — единственный в тишине палатки, не считая шуршания снежинок по крыше.

В других обстоятельствах все это могло бы быть приятным.

Закрыв глаза, я пытаюсь сосредоточиться на тепле, что он дает мне. Его руки сжаты в кулаки, и единственная точка, в которой они меня касаются — около ребер, чтобы прижать меня ближе. Может, в другой жизни мы стали бы двумя влюбленными смертными, не сломанными и не запятнанными кровью наших врагов. Не порочными чудовищами.

— Ты мог бы не согревать меня, — я звучу неблагодарно, но на самом деле жадно впитываю каждую крупицу тепла. Единственное, что меня беспокоит — судороги, начинающие вспыхивать в моем животе.

Я изо всех сил стараюсь не обращать на них внимания. Будет ли чар в кулоне достаточно, чтобы Калел не учуял мой запах? Надеюсь. Я проглатываю ужас.

— Я делаю это не по доброте сердечной. Король потребует лишить меня головы, если окажется, что ты заболела из-за того, что с тобой здесь плохо обращались, — холодно произносит он.

— Ты должен позволить ему отрубить тебе голову.

Он усмехается в ответ на мою фразу, и от того, что ему весело, мои губы растягиваются в улыбке.

— Если бы от меня не зависела судьба королевства, я бы так и сделал. В любой момент предпочел бы смерть тому, чтобы застрять тут с тобой.

— Ай, — с иронией мурлычу я.

— Осуждаешь меня? Разве ты не сделала бы то же самое? — упрекает он.

На пару секунд я задумываюсь, а потом качаю головой.

— Нет, не сделала бы. На самом деле я ничего не имею против того чтобы ты был рядом, Калел, — признание звучит так, будто я поделилась страшной тайной.

Его тело напрягается. Я жажду увидеть выражение его лица, но не решаюсь пошевелиться.

— Почему? — в его голосе звучат нотки боли.

— Потому что ты убедишься, что я наказана за свои грехи. Ты управляешь войском. Ставишь свое королевство на первое место, не важно, в какой ситуации. А я пыталась дезертировать из своего, помнишь? — я вцепляюсь в одеяло, будучи не в силах понять, почему делюсь этим с ним, но от этого в груди становится легче.

Он молчит, возможно, обдумывая мои слова, но прежде чем он отвечает, вспышка боли скручивает мой живот. Я сворачиваюсь калачиком, подтянув колени к груди, всхлипывая от спазмов в мышцах.

Боги, почему моя мать именно Венера?

Калел вздрагивает.

— Что с тобой? — он разжимает кулаки и берет меня за подбородок, всматриваясь в лицо. — Тебе больно, — его голос обрывается, будто он в замешательстве.

Новый приступ боли скручивает мой живот. На этот раз я кричу и обхватываю живот руками. Слезы обжигают мои глаза.

Теперь он, кажется, понимает. Он замирает и делает несколько рваных вздохов.

— Блядь, — его голос скрипит, и я чувствую, как дергается его кадык, когда Калел прижимает меня к себе сильнее, пытаясь заставить выпрямиться.

— Нет. Больно, — я едва выговариваю слова. Чувство такое, будто меня пронзил меч. Боль только нарастает, и жажда наполненности становится невыносимой.

Калел медлит, будто не зная, как поступить, но потом смягчается.

— Алира, позволь мне помочь. Вчера ночью я попросил Николая научить меня приемам, которые помогут успокоить боль.

Николай? Ученик целителя? Мое лицо леденеет. О боги, он учился приемам, чтобы «успокоить» боль у него?

Он снова пытается выпрямить мою прижатую к нему спину. Я стону от боли, но в этот раз позволяю ему меня сдвинуть. Я бы сделала что угодно, лишь бы это ощущение прошло.

Больно настолько, будто он снова меня убивает.

— Тебе нужно расслабиться, — шепчет он, убирая мою руку. Я отчаянно вцепляюсь в одеяло. Очередной сильный спазм охватывает меня, и я задыхаюсь. — Ш-ш-ш, все хорошо, — он снова начинает урчать и кладет руку на низ моего живота.

Если бы я не чувствовала себя так, будто из меня пытаются вырвать матку, я поразилась бы нежности этого момента, но сейчас мне просто кажется, что с каждой секундой я все больше схожу с ума.

Сжав зубы, я готовлюсь к новой вспышке боли, но Калел впивается в меня кончиками пальцев с такой силой, что я вздрагиваю. Через секунду тепло проникает прямо в мой живот, и на этот раз я уверена, что он делится своей эссенцией. Боль значительно смягчается. Мышцы мгновенно расслабляются, и только теперь я замечаю, что вспотела и задыхаюсь.

Калел касается носом моей шеи. Думаю, инстинктивно, а не чтобы показать привязанность, но мое сердце все равно заходится.