– Сяди, барин, тута переждать нужно! – отвечал мужик.

Но я не пожелал сидеть. Задница болела от такой поездки, а ноги затекли. Потому даже в такое ненастье я решил размяться. Куракин, как будто знал, что вот-вот начнётся буря, пересел в карету, в которую была заряжена шестёрка самых сильных лошадей. Вот они и уехали даже в такую погоду, а моя карета с четырьмя кониками встала.

Я взял за уздцы одного из коней и, зарываясь в снег, отворачиваясь от летящего снега, понукал животное двигаться. Если просто стоять, можно зарыться и потом будет намного хуже продолжать движение. Ещё придётся потратить время, чтобы откопаться.

– Барин, а ты прям златоуст! – усмехнулся мужик, когда мы уже двигались, а буря чуть утихла.

Я не ответил. Что тут говорить? Когда тебе холодно, глаза закрыты, и не можешь их открыть, а холод пробивает даже через тяжёлый овчинный тулуп, не особо будешь контролировать слова. Так что, может так быть, я обогатил лексикон мужиков новыми производными от уже знакомых слов.

В дальнейшем до самой усадьбы проблем не было. Если только не считать проблемой то, что вдруг закончились постоялые дворы. За Белгородом до самого Белокуракино ночевали на хуторах и в деревнях. При этом две ночи я провёл в карете из-за недостатка спальных мест. Продрог – не то слово. Если кто меня в те ночи слышал, то ещё больше могли обогатить свой словарный запас.

Но всё заканчивается, как и дорога к поместью. Самое интересное, что это – близко. Были альтернативы. Алексей Борисович мог уехать и в Надеждино к брату Александру. Такое название имения мне нравилось, даже очень, но ехать на край Пензенской губернии… Чур меня. Там же ещё холоднее. Ещё князь имел земли под Саратовом. Так что Слобожанщина – отличный вариант.

Дворцов тут не было, а земли – завались. Сколько людей в имении, непонятно, но, скорее всего, не так чтобы много. Хотя эти земли и заселялись даже до того, как Крым поменял свою гавань, говорить о многочисленности населения не приходится. А вот о том, что тут можно развернуться, создать отличное и прибыльное хозяйство, стоило бы подумать.

Это сколько же тратит Алексей Борисович, что не хватает доходов с такого множества имений? Хотя, это же дело нехитрое, тратить. Слышал, что люди говорили о стоимости некоторых княжьих нарядов. Потратить на одно платье тридцать пять, а то и сорок тысяч? Стоимость, как я узнал, фрегата? Силён мой покровитель позёрствовать!

Странно было видеть тот дом, в котором предстояло жить князю Куракину, уж не знаю, куда меня определят. В будущем я бы мог даже сказать, что этот строение богатого человека, но здесь мне уже есть, с чем сравнивать. Для одной семьи дом действительно огромный. Здесь могли бы спокойно жить четыре, а то и пять семей, скромненько, но поместились бы. Вот только слуг у Алексея Борисовича, которых он забрал из Петербурга, было более двадцати. Да и местных, то ли слуг, то ли каких приказчиков, хотя они тоже для князя слуги, было более десяти человек.

– Господин учитель, прошу вас последовать за мной! – всё тот же строгий дворецкий повёл меня в сторону от барского дома.

И всё-таки я – халдей. Места в княжеском доме мне не нашлось. Хотя… так, наверное, лучше. Отдельный дом на две комнаты, кирпичный, не какая-то мазанка.

– Сударь, вам будут предоставлены десять свечей на три дня. Дважды в день будет приходить истопник. Завтрак, обед и ужин будут подавать, если его светлость не соизволит видеть вас за своим столом, – сказал дворецкий и ушёл.

Ей Богу, будет возможность, сломаю ему руку, раздражает так, что нет сил. При этом я понимаю, что он своего рода ретранслятор. Решает лишь князь, а этот озвучивает решение. Но делает это так, будто он право имеет, а я червь.

У меня создалось впечатление, что кто-то управляет мной, соответственно, моей судьбой. Нет, я не о том, что перенёсся в прошлое, в чём сомнений уже нет. Я о том, что мне, как будто дают время подумать, проанализировать, всё осмыслить, выстроить планы, цели и задачи. Вот и дом отдельный, чтобы пребывать в мыслях.

Это я, словно старик, брюзжал, что меня не пригласили в барский дом, на самом же деле именно здесь, в уединении, у меня больше возможностей для работы, чем, когда быть постоянно на виду у князя. Нужно этим пользоваться, так как скоро Куракин заскучает, и ему потребуется моё общество. С кем ещё Алексею Борисовичу разговаривать о французской революции? Но всего десять свечей дали! Это же так мало. Видимо, у князя дела вообще плохи, или сволочь дворецкий сам решил на мне сэкономить.

– Лэська, пишли! – услышал я голос, когда в углу комнаты раскладывал свои небогатые пожитки.

– Северин, да ты шо, це ж барская хата, – отвечал звонкий девичий голос.

– Не дури, Лэська. Его светлость тута не живёт, – в голосе мужчины чувствовалось, что он теряет терпение.

Ещё мне не хватало сидеть здесь, прятаться, пока какой-то Северин будет приходовать какую-то Лэську. Потому я решил выйти из своего укрытия, а некая игривость и реальная накатывающая скукота создали условия для глупости. Хотя ещё большей глупостью было бы прятаться и слушать всяко-разное.

– Вы, вероятно… – я вышел из укрытия прямо в то место, откуда доносились голоса, сделал это несколько резко, не специально.

– Чёрт поганый! – последнее, что я услышал, прежде чем ожгло скулу.

*……..…..*…………*

Гатчино

21 февраля 1795 года

Двое мужчин обсуждали серьёзные вещи. Глядя со стороны на этих людей, впрочем, даже если подслушивать их разговор, на лице любого человека невольно проступила бы усмешка. Мало того, что мужчины внешне имели массу изъянов, словно рассматриваешь французскую карикатуру, так и предмет разговора казался немыслимым, несообразным положению дел, да и вовсе нелепым.

Это были наследник российского престола, пока не доказано обратное, Павел Петрович Романов и молодой офицер-артиллерист, нынче комендант Гатчино, Алексей Андреевич Аракчеев. Аракчеев был высок, худощав, но жилист, с непропорциональной головой, огромными ушами. А ещё, что несомненно привлекало Павла Петровича, у Аракчеева был несуразный нос, широкий, угловатый, со вздутыми ноздрями.

Нос был важнейшим атрибутом при выборе Павлом Петровичем офицера-артиллериста в свои гатчинские войска. Сам Павел имел чуть вздёрнутый нос «картошкой», и это наряду с низким ростом, часто непослушными волосами делало Павла предметом насмешек со стороны многих, особенно сейчас, во время засилья фаворита матушки Платона Зубова.

Необходимо сказать, что внешность Аракчеева способствовала старту карьеры офицера, но сближению с императором помогли личные качества Алексея Андреевича. Неуживчивый характер наследника натолкнулся на исключительную исполнительность Аракчеева.

И вот, ещё вчера ротмистр, а сегодня уже полковник артиллерии, Аракчеев стал достаточно близким человеком для Павла Петровича. Офицер соответствовал всем тем критериям отбора, которые выстроил наследник. Павел искал офицера-прусака, отлично знающего артиллерию, и нашёл такого в лице уроженца Новгородской губернии Алексея Андреевича Аракчееве.

Аракчеев выполнял любые поручения и приказы Павла Петровича, какими бы нелепыми они ни были и сколь сложными не оказывались. Не задумываясь, Алексей Андреевич делал всё нужное, оставляя инициативу за наследником и никогда не проявляя собственной. Кроме того, Аракчеев был мастером муштры. И то, как овладели искусством шагистики гатчинские солдаты, может быть, было даже на уровень выше, чем подобный навык некогда имелся у лучших гренадёров Фридриха Второго Прусского, кумиром которого себя считал Павел.

– Господин комендант, вы осознаёте степень моего доверия и то, сколь решительное действие я вам предлагаю? – спросил наследник российского престола Павел Петрович.

Павел не любил вести серьёзные разговоры, глядя в глаза собеседнику. Кладезь психологических проблем и фобий привела к тому, что у Павла появились многие привычки, кажущиеся людям пока что забавными. А стань этот человек императором, то забавные привычки станут пугающими. Вот и сейчас Павел Петрович отвернулся к окну, неестественно склонив голову, проявлял изрядную нервозность в разговоре с Аракчеевым.