Между тем мне были известны совершенно противоположные примеры, и я не раз слышал, что любовь Маргариты была товаром, более или менее дешевым в зависимости от сезона.

Но как же примирить, с другой стороны, эту репутацию с упорными отказами молодому графу, которого мы видели у нее? Вы скажете, что он ей не нравился, что ее великолепно содержал герцог и что в любовники она брала, конечно, человека, который ей нравился. Но почему она не хотела в таком случае Гастона, милого, умного, богатого, и, казалось, предпочла меня, хотя и нашла меня очень смешным? Правда, бывают случаи, когда минута делает больше, нежели целый год ухаживаний.

Из тех, кто ужинал, я один побеспокоился ее отсутствием. Я пошел за ней, был настолько взволнован, что не мог этого скрыть, и заплакал, целуя ее руку. Ежедневные посещения в продолжение двух месяцев ее болезни и моя растроганность, видимо, показали ей меня в несколько ином свете. Весьма возможно, что для чувства, так сильно себя проявившего, она решила сделать то, что делала много раз и что, вообще говоря, не было уже для нее особенно трудным.

Все эти рассуждения, как видите, были весьма правдоподобны, но какова бы ни была причина, побудившая ее согласиться, одно было вполне достоверно: она согласилась.

Я был влюблен в Маргариту, должен был скоро ею обладать и не мог больше ничего от нее требовать. Но, повторяю вам, несмотря на то, что это была кокотка, любовь ее представлялась всегда такой недостижимой, может быть из желания опоэтизировать ее, что чем ближе был момент, когда отпадут все сомнения, тем больше я сомневался.

Всю ночь я не мог сомкнуть глаз.

Я не узнавал сам себя. Я сходил с ума. То мне казалось, что я недостаточно красив, богат, элегантен, чтобы обладать такой женщиной, то я страшно гордился при мысли, что буду ею обладать, потом начинал бояться, что у Маргариты это каприз на несколько дней, страшился быстрого разрыва и подумывал, не лучше ли совсем не пойти к ней вечером и уехать, написав ей о своих опасениях. Но тут же переходил к безграничным надеждам, к беспредельному доверию. Я строил самые невероятные планы на будущее. Решал, что эта девушка будет мне обязана своим физическим и нравственным возрождением, что я проведу всю свою жизнь с ней и что ее любовь сделает меня более счастливым, чем любовь всякой неиспорченной девушки.

Впрочем, я не могу вам передать всех мыслей, которые бродили у меня в голове, пока я не заснул уже под утро.

Когда я проснулся, было два часа. Погода была прекрасная. Не могу припомнить, чтобы когда-нибудь жизнь казалась мне такой прекрасной и такой полной. Недавние мечты ожили в памяти, безоблачные, достижимые, сулившие только радость. Я быстро оделся. Я был счастлив и жаждал совершать добрые дела. Сердце радостно билось у меня в груди. Приятное возбуждение не покидало меня. У меня уже не было тех тревог, которые осаждали меня перед тем, как я заснул. Я думал только о том часе, когда снова увижусь с Маргаритой.

Я не мог оставаться у себя. Комната казалась мне слишком маленькой для моего счастья. Мне нужна была вся природа, чтобы слиться с ней.

Я вышел из дому и направился на улицу д'Антэн — коляска Маргариты ждала ее у дверей. Я пошел по направлению к Елисейским полям. Я любил всех, кто встречался мне по дороге. Каким добрым делает человека любовь!

Я прохаживался уже целый час от лошадей Марли до круглой площадки и от круглой площадки до лошадей Марли, когда увидел вдалеке экипаж Маргариты: я не узнал его, я почувствовал.

Экипаж остановился у поворота, и к нему подошел высокий молодой человек, отделившись от группы людей, с которыми он разговаривал.

Они поговорили несколько минут, молодой человек вернулся к друзьям, лошади тронулись. Приблизившись к этой группе, я узнал в том, кто разговаривал с Маргаритой, графа Г., портрет которого видел и о котором Прюданс мне говорила, что ему Маргарита обязана своим положением.

Это его она не велела вчера пускать. Мне казалось, что она остановила свой экипаж, чтобы объяснить ему причину, и я надеялся, что в то же время она нашла какой-нибудь новый предлог, чтобы не принять его и на следующую ночь.

Не помню, как я провел остальной день, где я гулял, с кем разговаривал, помню только, что я вернулся домой, провел, как мне казалось, три часа за своим туалетом и сто раз смотрел то на стенные, то на карманные часы, которые, к несчастью, показывали совершенно одинаковое время.

Когда пробило половину одиннадцатого, я решил, что пора идти.

Я жил в это время на улице Прованс. Я пошел по улице Мон Блан, пересек бульвар, пошел по улицам Людовика Великого, Порт-Магон, д'Антэн. Окна Маргариты были освещены. Я позвонил и спросил у швейцара, дома ли мадемуазель Готье. Он ответил, что она никогда не возвращается раньше одиннадцати — четверти двенадцатого.

Я посмотрел на часы. Мне казалось, что я шел медленно, но все мое путешествие продолжалось всего пять минут. Тогда я начал прогуливаться по пустынной улице, где не было лавок.

Через полчаса Маргарита приехала. Она вышла из коляски и осмотрелась кругом, как бы ища кого-то.

Коляска медленно отъехала, так как конюшни были в другом месте.

Когда Маргарита позвонила, я подошел к ней и сказал:

— Здравствуйте.

— Ах это вы? — сказала она не особенно довольным тоном.

— Ведь вы позволили мне прийти к вам в одиннадцать часов?

— Да, верно, но я забыла.

Эти слова разрушали все мои утренние размышления, все мои сегодняшние надежды. Однако я уже немного освоился с тем, что можно от нее ждать, и не ушел, как, наверно, поступил бы раньше.

Мы вошли.

Нанина поджидала нас, стоя в дверях.

— Прюданс вернулась? — спросила Маргарита.

— Нет еще.

— Пойди скажи, чтобы она пришла, как только вернется. Сначала потуши лампу в гостиной и, если кто-нибудь придет, скажи, что я не вернулась и не вернусь.

Чувствовалось, что она чем-то озабочена и даже, может быть, ждет какого-нибудь неприятного посетителя. Я не знал, как себя держать и что говорить. Маргарита направилась в спальню, я не трогался с места.

— Идемте, — сказала она.

Она сняла шляпу, бархатное манто и бросила их на постель, потом опустилась в большое кресло около камина, который топили до начала лета, и сказала, играя цепочкой своих часов:

— Ну, что расскажете новенького?

— Пожалуй, только то, что мне не следовало приходить сегодня вечером.

— Почему?

— Потому, что вы, по-видимому, недовольны, что я пришел.

— Нет, это не так. Мне было нехорошо весь день, я не спала ночь, и у меня теперь ужасная мигрень.

— Хотите, я уйду, и вы тогда ляжете в постель?

— О, вы можете остаться: если я захочу лечь, я лягу при вас.

В это время позвонили.

— Кто еще там? — сказала она с раздражением.

Через несколько минут опять раздался звонок.

— Некому открыть, нужно мне пойти самой. — И она встала, сказав мне: — Подождите здесь.

Она прошла в переднюю, и я слышал, как открылась входная дверь. Я прислушался.

Тот, кому она открыла, остановился в столовой. Я узнал голос молодого графа N.

— Как вы себя чувствуете сегодня? — спросил он.

— Плохо, — сухо ответила Маргарита.

— Я вам помешал?

— Может быть.

— Как вы меня принимаете? Что я вам сделал дурного, милая Маргарита?

— Мой милый друг, вы мне ничего не сделали дурного. Я больна, мне нужно лечь в постель, и вы доставите мне большое удовольствие, если уйдете. Мне это надоело: не успею я вернуться домой, как через пять минут вы появляетесь. Что вам нужно? Чтобы я стала вашей любовницей? Но ведь я вам уже сотни раз говорила, что я этого не хочу, что вы меня выводите из себя. Обратитесь, наконец, в другое место. Сегодня повторяю вам это в последний раз: я вполне определенно не хочу вас, прощайте. Вот Нанина вернулась, она вам посветит. Прощайте.

И, не прибавив больше ни слова, не выслушав того, что бормотал молодой человек, Маргарита вернулась в комнату и сильно хлопнула дверью. Вскоре вошла Нанина.