— Пойдемте со мной, я вас представлю.

— Попросите сначала у нее позволения.

— Ну что вы, с ней нечего церемониться, идемте.

Мне было неприятно слышать то, что он говорил.

Я боялся убедиться в том, что Маргарита не заслуживала того чувства, которое я к ней испытывал.

В романе Альфонса Kappa ^[5] «Am Rauchen» говорится о человеке, преследовавшем однажды вечером изящную даму, в которую влюбился с первого взгляда, так она была хороша. Желание поцеловать руку этой дамы придавало ему мужества. Однако он не решался даже посмотреть на кокетливую ножку, которая выглядывала из-под приподнятого платья. В то время как он мечтал о том, что он сделает, чтобы обладать этой женщиной, она остановила его на углу улицы и предложила пойти к ней. Он отвернулся, перешел улицу и печальный возвратился домой.

Я вспомнил эту сценку и испугался, что Маргарита примет меня слишком скоро и слишком скоро подарит любовь, за которую я хотел заплатить долгим ожиданием и большими жертвами. Таковы мы, мужчины. Счастье наше, что воображение делает поэтичными наши чувства.

Если бы мне сказали: «Сегодня вы будете обладать этой женщиной, но завтра будете убиты», я бы согласился. Если бы мне сказали: «Дайте десять луидоров — и вы будете ее любовником», я бы отказался и заплакал, как ребенок, у которого поутру исчезает замок ночных сновидений.

Однако мне хотелось с ней познакомиться, а тут представлялась возможность, и, быть может, единственная, узнать, как мне следует при этом держаться.

Я еще раз попросил своего друга представить меня с ее согласия и стал бродить по коридорам, думая о том, что сейчас увижу ее и не буду знать, как себя держать в ее присутствии.

Я хотел обдумать заранее то, что скажу ей.

Любовь делает смешным.

Вскоре мой приятель вернулся.

— Она ждет нас, — сказал он.

— Она одна? — спросил я.

— С ней еще одна женщина.

— Мужчин нет?

— Нет.

— Идем.

Мой приятель направился к выходу.

— Вы не туда идете, — сказал я.

— Нужно сначала купить конфеты. Она просила меня.

Мы зашли в кондитерскую в Пассаже. Мне хотелось купить всю лавочку, и я выискивал, чем бы наполнить коробку, когда мой приятель произнес:

— Фунт засахаренного винограда.

— Она любит его?

— Она ест только эти конфеты. Послушайте, — продолжал он, когда мы вышли, — вы знаете, с кем я вас познакомлю? Не думайте, пожалуйста, что это герцогиня, это просто содержанка, самая настоящая содержанка, поэтому не стесняйтесь и говорите все, что вам взбредет в голову.

— Хорошо, хорошо, — пробормотал я.

И я шел за ним, уверяя себя, что теперь исцелюсь от своей страсти.

Когда я входил в ложу, Маргарита громко смеялась. Мне бы хотелось, чтобы она была грустной.

Мой друг представил меня. Маргарита слегка кивнула головой и спросила:

— А мои конфеты?

— Вот они.

Взяв их, она посмотрела на меня. Я опустил глаза и покраснел.

Она наклонилась к соседке, сказала ей несколько слов на ухо, и обе начали безудержно смеяться. По-видимому, я был причиной их веселья, и мое смущение от этого усилилось.

У меня была в это время любовница, очень нежная и сентиментальная, ее сентиментальность и меланхолические письма заставляли меня смеяться. Теперь только я понял, какую боль я причинял ей этим; и в продолжение пяти минут я любил ее так, как никто никогда не любил ни одной женщины.

Маргарита расправлялась с виноградом, не обращая на меня внимания.

Приятель захотел вывести меня из этого смешного положения.

— Маргарита, — начал он, — вы не должны удивляться, что господин Дюваль не произносит ни слова: вы так его ошеломили, что он не находит их.

— А мне кажется, что ваш друг пошел с вами сюда потому, что вам скучно было идти одному.

— Если бы это было так, — возразил я, — я не просил бы Эрнеста получить ваше согласие, прежде чем представить меня вам.

— Вероятно, это был лишь предлог, чтобы отсрочить неизбежную минуту.

Всякий знает по опыту, что такие девушки, как Маргарита, любят насмешничать и дразнить людей, которых они видят в первый раз, Это, вероятно, в отместку за унижения, которые они часто терпят со стороны тех, кого видят каждый день.

Чтобы им отвечать, нужно иметь навык, а его-то я не имел, к тому же представление, которое я себе составил о Маргарите, еще усиливало впечатление от ее шуток; все в этой женщине волновало меня. Я встал и произнес с дрожью в голосе, которую никак не мог скрыть:

— Если вы так думаете обо мне, сударыня, мне остается только попросить у вас извинения за свою нескромность и откланяться. Можете быть уверены, что в другой раз я не осмелюсь на это.

Затем поклонился и вышел.

Не успел я закрыть за собой двери, как услышал новый взрыв смеха. Мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь задел меня в этот момент локтем.

Я вернулся на свое место.

Раздался третий звонок. Эрнест пришел и сел рядом со мной.

— Как вы себя вели! — сказал он, садясь. — Они вас приняли за сумасшедшего.

— Что сказала Маргарита, когда я ушел?

— Она смеялась и уверяла меня, что никогда в жизни не видела такого чудака. Но не нужно придавать серьезное значение этому происшествию. Не оказывайте этим женщинам слишком большой чести — не относитесь к ним серьезно. Им совершенно незнакома вежливость. Знаете, когда собак обливают духами, они начинают кататься по лужам, чтобы заглушить этот запах.

— Что мне за дело до этого? — сказал я, стараясь выдержать безразличный тон. — Я никогда больше не встречусь с этой женщиной, и если она мне нравилась раньше, то мое отношение совершенно изменилось теперь, когда я с ней познакомился.

— Ну, я не сомневаюсь, что увижу вас когда-нибудь в ее ложе и услышу, что вы просаживаете на нее все состояние. Конечно, вы правы, она дурно воспитана, но это завидная любовница.

К счастью, подняли занавес, и мой друг замолчал. Не могу вам сказать, что играли. Помню только, что время от времени я поднимал глаза на ложу, из которой так внезапно ушел, и что все новые и новые посетители сменялись там каждую минуту.

Однако я не мог не думать о Маргарите. Новое чувство овладевало мной. Мне казалось, что я должен заставить себя забыть ее оскорбление и свой позор. Я говорил себе, что потеряю все свое состояние, но буду обладать этой женщиной и по праву займу место, которое я так быстро оставил.

Еще до окончания спектакля Маргарита с подругой покинули ложу. Невольно и я поднялся со своего места.

— Вы уходите? — спросил Эрнест. — Почему?

В это время он заметил, что ложа опустела.

— Идите, идите, — сказал он, — желаю вам успеха.

Я вышел.

Услышав на лестнице шелест платьев и шум голосов, я стал в сторонке и увидел обеих женщин в сопровождении двоих молодых людей.

У выхода к ним подошел маленький грум.

— Скажи кучеру, чтобы он ждал нас около cafe Anglais, — сказала Маргарита, — мы пойдем туда пешком.

Через несколько минут, бродя по бульвару, я увидели в окне большого ресторана Маргариту, она опиралась рукой о подоконник и обрывала один за другим цветки камелий.

Один из молодых людей, наклонившись к ней, что-то шепотом ей говорил.

Я сел в ресторане напротив, в зале первого этажа и не терял из виду интересовавшего меня окна.

В час ночи Маргарита села в коляску вместе со всеми.

Я взял извозчика и поехал за ними следом.

Коляска остановилась у дома № 9.

Маргарита вышла и одна поднялась наверх.

По всей вероятности, это было случайностью, но эта случайность сделала меня счастливым.

С этого дня я часто встречал Маргариту в театре, на Елисейских полях. Она всегда была весела, я — всегда взволнован.

Прошло две недели, но я ее нигде не встречал. Я увиделся с Гастоном и спросил о ней.

— Она очень больна, — ответил он.

— Что с ней?

— У нее больные легкие, и, так как ее образ жизни не может способствовать выздоровлению, она слегла и близка к смерти.