Деревню они покинули довольно быстро и двинулись прочь от железной дороги и моста приблизительно в сторону усадьбы. По пути им встретились несколько местных, и Владимир обратил внимание на их отношение к Матфею. Священник улыбался, приподнимал широкополую шляпу и обращался к каждому по имени. Деревенские, казалось, радовались встрече. В их поведении не было притворства или подобострастия – своего батюшку они искренне любили. По крайней мере, такое впечатление сложилось у Корсакова.

После раскаленного летнего дня в лесу было немногим прохладнее. Земля и деревья парили, будто стены деревенской бани, окружая их запахом разогретой на солнце сосновой смолы. Матфей поначалу вел его по тропинке, а затем, следуя одному ему ведомым ориентирам, свернул с нее в сторону. Им пришлось вскарабкаться на несколько холмов и осторожно спуститься с них, стараясь не поскользнуться на покрывающих землю опавших иголках. На взгляд Владимира, открывавшиеся во все стороны бесконечные ряды сосен походили друг на друга как две капли воды, создавая неприятное впечатление зеркального лабиринта. Именно в этот момент он и спросил священника, сколько им осталось до места назначения. Почувствовав легкое напряжение Корсакова, Матфей счел нужным добавить:

– Скоро сами все увидите.

И действительно, Владимир заметил, что окружающий их пейзаж начал быстро меняться. Вместо прямых высоких деревьев он видел откровенно странные сосны. Они не росли вверх, а извивались, будто змеи, напоминая вопросительные знаки, буквы «с» или символы бесконечности. Чем дальше они шли, тем больше этих деревьев им попадалось, пока все сосны вокруг не стали изломанными и неправильными.

Центром ботанической аномалии оказался очередной каменистый холм, посреди которого разверзся темный зев пещеры в полтора-два человеческих роста. Перед ним Матфей остановился и принялся разжигать фонарь.

– Там неглубоко, но солнечный свет не достает, – пояснил священник и первым вступил в пещеру. Корсаков последовал за ним, все еще подозрительно поглядывая на него. Матфей, казалось, не замечал этого и продолжал говорить: – Николай Александрович наткнулся на это место во время поисков следов пропавшего города. Но оно гораздо, гораздо древнее. Вот, полюбуйтесь.

Он остановился и направил свет фонаря на стену пещеры. Корсаков проследил за ним – и в первый момент не понял, что же видит. Вместо серого камня его встретили рисунки, сделанные неумелой рукой и всего двумя цветами – красным и черным, – пусть и поблекшими за бесконечные века, прошедшие с того момента, как его оставил неизвестный художник.

– Это рисунки, – пораженно прошептал Корсаков. – Но… сколько же им лет?

– Думаю, что тысячи и тысячи, – ответил Матфей. – Николай Александрович говорил, что слышал о таких, когда путешествовал по Испании[14]. Предполагается, что их оставили наши далекие предки, в незапамятные времена, до развития цивилизации. Это уже делает их уникальными, но, прошу, присмотритесь к сюжетам.

Примитивные, но необычайно выразительные изображения запечатлели сцены, от которых Владимиру стало не по себе. Из извилистых линий, символизирующих воду, поднимались фигуры странных существ. Их тела были вытянутыми и гибкими, конечности заканчивались когтистыми лапами, пасти хищно скалились острыми, почти фантастически изогнутыми зубами. Вокруг них художник разбросал символы, напоминающие волны или брызги, создавая ощущение движения и силы.

Другая часть рисунков изображала людей, охваченных паникой. Их фигуры выглядели хрупкими и беспомощными перед угрозой, исходившей от выходящих из воды существ. В некоторых сценах они были изображены с поднятыми вверх руками, как будто умоляли о помощи или пытались защититься. В одном из углов пещеры, ближе к входу, находился особенно мрачный фрагмент: схематичный человек, окруженный змееподобными щупальцами существа, словно растворялся в массиве линий, изображающих воду.

– Удивительное совпадение, не так ли? – иронично заметил Матфей. – Древние наскальные рисунки и летопись XIII века, описывающие поразительно похожие события.

Корсаков подошел поближе, достал очки из кармана жилетки, коснулся рисунков и пристально вгляделся в них. Его скептически настроенный разум всегда искал рациональные объяснения прежде, чем предполагать, что в деле замешаны сверхъестественные силы. Вот и в этот раз первой мыслью Владимира была вероятность подделки. Но, хотя плохие условия и не позволяли точно датировать рисунки, они действительно казались древними.

Однако не их древность сейчас вызывала холодок по коже. Нет, ужас внушало узнавание. Владимир уже видел подобный сюжет год назад. Конечно, тот был выполнен в художественном стиле, не сравнимом с примитивными рисунками первобытных людей, но сходство выходило безусловным. Восстающих из воды существ, грозящих поглотить все живое, писал художник Стасевич на потолке заброшенной деревянной церкви у круга древних камней, которым поклонялись давно исчезнувшие племена.

Корсаков нерешительно стянул с ладони перчатку и вновь провел пальцами по наскальному рисунку.

Первобытные люди думали совсем иначе, и Владимир вряд ли смог проследить за ходом их мыслей, но эмоции понимал хорошо.

Гнев. Страх. Бессилие. Тех, кто нашел временное укрытие в этой пещере, осталось мало, и они не верили, что переживут следующую зиму. Они смирились со своей судьбой. Все, кроме одного. Того, кто оставил на стене это предупреждение. Даже он сам сомневался, что его рисунок кто-то увидит, но если это произойдет – пусть он поможет. Предостережет держаться подальше от озера.

– Воистину, удивительное совпадение, – прошептал Владимир, а затем обернулся к Матфею. – Думаете, сейчас нам грозит что-то подобное?

– В это сложно поверить, конечно, – признал священник. – Но я был бы дрянным пастырем, если бы закрыл глаза на такую возможность. А потому принялся запасать провизию в здании церкви. Она, конечно, не чета старым храмам, но, если закрыть ставни и забаррикадировать окна и двери изнутри, должна выстоять.

– А паства, с которой вы не стали воевать по поводу их языческих атавизмов, в нужный момент не станет спорить, а послушает и укроется в церкви, – догадался Владимир.

– Слова-то какие! «Атавизмы»! Мы, скромные деревенские батюшки, таких не знаем… – Корсаков не видел лица Матфея в темноте, но по голосу догадался, что тот улыбается. – В остальном же вы правы.

– Куда ведет эта пещера?

– Не знаю. Чуть дальше – последствия обвала, намертво закупорившего проход. Чтобы открыть его заново, придется постараться. Но если предположить, что тоннель не меняет направления, то ведет он к усадьбе. И озеру.

– Коростылев, видимо, разделял ваши опасения, – заключил Корсаков. – Он думал, что угроза исходит от озера. А потому решил спуститься туда самостоятельно и найти ее источник.

– И если это так, то в его гибели отчасти виноват я, – помрачнел Матфей. – К тому же деревенских мне удастся спасти, а вот обитатели усадьбы сейчас предоставлены самим себе. Я вынужден просить вас позаботиться о них. В подобных делах у вас больше опыта, чем у меня и Николая Александровича. Надеюсь, вам удастся докопаться до истины и отвратить беду. Умоляю лишь – опасайтесь озера. Что бы ни таилось на его дне – оно грозит смертью всем, кто попытается прикоснуться к его тайне. Я же рассказал вам все, что мне известно.

Обратно возвращались молча: каждый думал о своем. Корсаков пытался сложить цельную картину из разрозненных кусков головоломки. От озера, несомненно, исходила опасность: оставленные ушедшими поколениями свидетельства указывали на то, что в нем обитают твари. Чудовища из старых легенд, о которых Владимир напоминал Постольскому. Но если это так, отчего они вели себя столь тихо? Много столетий назад твари стерли с лица земли целый город. Почему же десятки лет не трогали усадьбу и деревню? При чем здесь странные цветы, найденные им с Беккером? При чем здесь голос брата, что слышал Коростылев? Неужели он как-то связан с видениями самого Корсакова? Интерес полковника намекал на это. Но что, если галлюцинации Николая Александровича – это способ привлечь его к озеру, как шепот каменного круга привлек бегущего из Петербурга Стасевича год назад? Нельзя было также сбрасывать со счетов видение Натальи Аркадьевны. Велик был соблазн списать визит ее пропавшего мужа на ночной кошмар впечатлительной беременной женщины, но Владимир не сомневался, что эта деталь тоже может сыграть свою роль в дальнейших событиях, так же как и его собственный сон об исполине из озера. Известные Корсакову факты силились выстроиться в одну цепь, но той, казалось, не хватает нескольких критически важных звеньев, без которых любые логические построения бессильно рассыпались.