– Неправда, – меня затрясло. – Джосеми написал, что я красивая, – вспомнив о записке, я подняла руку и показала ее. – Я не морковка, и никто меня никуда не отправит. Папа меня любит, ясно вам? А вы подлые.

Но ответом мне был веселый девичий смех. Одна из драконесс подбежала и выхватила из моих пальцев листок.

– И правда, записка! Джосеми, тебе что, нравится морковка?

– Я ничего не писал, – рассерженно прокричал он. – Что за идиотский розыгрыш?

– О нет, Джосеми, ты влюбился в морковку! – теперь все принялись доставать и его.

Мне же стало так противно. Какие они все гадкие и жестокие!

– Я ничего не писал, – рявкнул он и быстро выхватил бумагу из рук родственницы. – Это что? Это ты сама написала? – Он уставился на меня. – Зачем?

– Я ничего не писала! Мне это она передала, – я быстро нашла взглядом нужную девочку и указала на нее пальцем.

Та поджала губы и просто сбежала в сторону беседки.

– Не ври, морковка, – снова влезла та самая белобрысая, что стояла рядом с Джосеми. – Моя сестра ничего тебе не давала. Ты влюбилась в нашего братца. Влюбилась! Морковка влюбилась!

Они смеялись, я же не понимала, откуда столько ненависти.

– Да за что вы меня так? – закричала я, смотря на Джосеми. Он был немного старше их. – За что?

Он стиснул челюсть, записка в его руках вспыхнула и сгорела.

– За что, – девочка задрала нос. – А думаешь, раз папочка богаче нас, так можешь важной себя считать? Хвастаться садом и украшениями? Дразнить пирожными?

– Да я же для вас старалась, – мне стало так обидно. – Вы…

– Морковка сейчас заплачет, – кто-то кинул в меня землей.

Я не успела прикрыть руками лицо, и грязь врезалась в щеку.

– Кидайте в неё, пусть поплачет.

Моя челюсть затряслась. Я все так же смотрела на Джосеми.

Но он не вмешивался. Комья земли, брошенные с усмешкой, больно врезались в меня, оставляя царапины и грязь на коже и еще более глубокие следы – на сердце. Каждое хихиканье, долетавшее со стороны моих новых «родственников», было острее любого камня. Мое горло сжалось от кома обиды, а глаза предательски застилала влага.

Не выдержав, я развернулась и побежала.

Куда? Не знаю. Лишь бы подальше отсюда.

– Леди Виола, стойте! – за моей спиной закричал работник псарни, но я не успела ничего понять.

Хлопок, грохот сорванной петли. Я обернулась и увидела, как огромный, мускулистый черный пес выбил калитку вольера и ринулся на меня. В его глазах горела слепая ярость, а мои ноги словно вросли в землю от ужаса. Закричав, я инстинктивно закрыла лицо ладонями. Последовал грубый удар в грудь, от которого я рухнула на спину. Воздух вылетел из легких.

А потом – рычание. Жуткое, низкое. И нестерпимая, разрывающая боль в ноге. Такая острая, что белые искры брызнули из глаз вместе с непрошеными слезами. Моё тело пронзил крик, которого я сама не узнала – полный чистого страха и агонии.

– Леди, не шевелитесь!

Ко мне бежали на помощь, но голоса мужчин тонули в моих рыданиях и визгах. Пес, почуявший кровь, глубже вцепился в мою ногу и принялся трепать ее, таская меня по колючей земле.

Детский смех, наконец, прекратился. Они все замерли и смотрели на меня испуганно, поняв, что забава зашла слишком далеко. А в центре стоял Джосеми. Сквозь пелену слез я видела, как шевелятся его губы, он будто что-то говорил. Но не мне. Скорее самому себе.

Он обернулся на хихикавших девиц и, наконец, подняв руки, в отчаянии запустил пальцы в волосы. Мне показалось, что этот жест говорил не об ужасе за меня, а о досаде за испорченное развлечение.

– Сейчас, леди, сейчас, – псу с силой разжимали челюсти, а я лежала, не в силах пошевелиться, и не могла оторвать глаз от своих новых родственников. Их бледные лица причиняли почти ту же боль, что и клыки пса. Им не было меня жалко. Они испугались собаки, и не более.

За что меня? Потому что я богаче? Потому что накрыла для них стол с угощениями? Они решили, что я выставляюсь.

Мысли тонули в дикой боли и страхе.

Закрыв глаза, я заплакала уже молча.

Обидно и больно…

… Меня отнесли в дом и уложили в постель в моей комнате. Служанка, охая, приложила к жуткой рваной ране полотенце, чтобы остановить кровотечение.