Дельвиг.

Он и не спросит обо мне, ему должна быть приятна наша разлука. А без его спроса прямо прийти к тебе покажется странным. Не вздумаешь ли ты завести со мной явную переписку? Пришли ко мне завтра какую-нибудь книжку с письмецом, я отвечу; послезавтра поутру напишу я (или как завтра условимся) и после обеда я у тебя, моя радость, у тебя, жизнь, сердце, душа моя. Не беспокойся о моем здоровье. Оно от одного взгляда твоего возвратится Но я не могу похвастаться теперешним положением моим. Дурно сплю, ничего не ем или ем без аппетита, насилу ношу голову и чувствую спазматический озноб. Но это может сейчас пройти, просветлеет на душе, и я здоров. Самая большая неприятность, я не могу все сидеть дома. У меня куча дел по цветам, я целое утро должен разъезжать, должен бог знает об чем говорить, в то время когда только об одной тебе думаю. Вчера с 9-ти часов ездил до трех, в три часа нашел у Сленина Воейкова, который сказал мне, что Жуковский и Ал. Андр. в Петербурге. Еду к ним. Они мне обрадовались. Жуковский препоручил мне поцеловать твою ручку, Воейкова – расцеловать тебя, все это, ты чувствуешь, еще больше растерзало меня. Приезжаю домой, подали мне обедать, ничего не полезло в горло, кинул обед и стал писать к тебе, ангел мой, небесная Сонинька. С письмом подхожу к твоему окошку, вижу в тебе какое-то беспокойство, Аксинья поменялась записками и скрылась – сердце сжалось, насилу дошел ‹…› {Часть листа оторвана. (Примеч. сост.)} чуть ли не прав с Плетневым. И ежели до 6-го ноября он не кончит, то мне, кажется, до января откладывать нечего. Нет причины ему не отложить нашей свадьбы и до той жизни. Они точно правы, они правы, Сонинька.

Жду с нетерпением восьми часов. Что ты напишешь мне? Бедная Аксинья! Мне жалко подумать об ее положении. Мой Ефим, не зная причины печали моей, большое ‹принимае›т в ней участие. – Добрая ‹…› сладко быть тебе обязанным этим счастием. Это добрая мать мне вымолила у бога. Подобного счастия он бы мне не дал без молитв ее. Благословляю тебя, ангел небесный мой, целую все строчки писем твоих.

33. С. М. САЛТЫКОВОЙ

Середина июля 1825 г. Петербург

Вчерашнее.

На коленах молю тебя, не соблазняйся его слезами. У тебя невинное, благородное, великодушное сердце, слезы отца – ужасно! Ужасно, единственный друг мой! Ты пожертвуешь собою, и я погиб. Я вижу ясно его намерения. Он протянет время до отъезда в деревню и увезет тебя. Я погиб, я теперь от одной мысли умираю, я горю в болезненном огне.

Он жалуется, что он будет один в деревне с крепостными людьми! Зачем он бежит счастия? Он найдет его в любви нашей. Не имей он куска хлеба, не имей пристанища и тогда иди к нам; мы последним своим платьем прикроем его, мы, сами голодные, готовы будем кровью своею напитать его. – Зачем откладывать свадьбу? Он говорит, что мы будем счастливы? – зачем же замедлять наше счастие. Что он думает, что любовь наша в два месяца пройдет? Что он без препятствия увезет тебя, увезет спокойную? Нет, он увезет тебя через мой труп. Ежели он тайно от меня уедет, я догоню, чтобы умереть у ног твоих. Я никогда не употреблю низких мер, чтобы соеди‹ни›ться с тобою. Я буду или почтительным сыном его или грозною тенью, преследователем его жестокого сердца. Прости мне, он твой отец. Но как мне разделить твоего отца от гонителя нашего! Люби меня, ежели моя жизнь дорога тебе.

34. С. М. САЛТЫКОВОЙ

Начало августа 1825 г. Петербург

Друг мой Сонинька, я счастлив, тебя видел и не ожидаю ничего дурного. С отцом твоим поступлю лояльно и надеюсь перево‹ро›тить дела по-нашему. Обрадую тебя новостию. От тебя поехал я к Оленину. У него познакомился с родным братом Корелина, с человеком прекрасным. Он в первый раз от меня узнал, что брат его женат {1}, и сердечно обрадовался, когда я ему рассказал, на каком ангеле. Он уверил меня, что теперь он деятельно примется поправить его положение.

Он полковник, любим своими начальниками и может брата перевести сюда, но медлил потому, что боялся его ветрености. Теперь же он женат и, вероятно, должен остепениться, теперь ничто не мешает брату вытащить на хорошую дорогу заблудшего брата. Провидение, как будто в награду за мои страдания, послало мне подобную встречу. Мы обещались друг другу почаще видаться и действовать вместе, как кому возможно. Он его переведет в Петербург, а я сыщу выгодное штатское место.

Не видишь ли ты, что твое прекрасное сердце известно богу. Что оно у него записано на заглавном листе книги Промысла и что он старается вознаградить мою добрую Соню за ее слезы. Он даже из Оренбурга хочет вытащить друга твоего, чтобы ты ни в чем не жаловалась на любовь его. Вот кого я люблю! Вот кто усладит, осчастливит жизнь мою! Вот кого я целую и боготворю! Отец наш не чудовище, он отдаст мне тебя. Успокоивай Аксинью. Бог милостив! Добрый к нам будет и к ней добр. – Завтра непременно пиши ко мне. Это необходимо нужно. Письмо к нему написано. Мой ангел подаст его, и успех должен быть. Посылаю тебе стихи Сергея Львовича ко мне {2}. Он готовит еще эпиталаму. Читай их и думай о том, кто целует и любит тебя до безумия. Обнимаю тебя, люба ангелия моя, обнимаю тебя.

35. С. М. САЛТЫКОВОЙ

Начало августа 1825 г. Петербург

Ах, Сонинька, я читал письмо твое к Амальи Ивановне и не знаю, что делать, как утешить, как подкрепить тебя! Нельзя ли нам завтра видеться? Быть у Амальи Ивановны в два часа страшно для тебя. Человек может донести ему. Останься у нее обедать, то есть отпусти карету, чтоб в три четверти третьего я безопасно мог увидеть моего ангела. Неизвестность о положении твоем сводит с ума меня. Ожидая от тебя записки к Амальи Ивановне, я не знал, дождусь ли ее. Меня страшила мысль, что он перехватил мою записку и еще больше отяготил тебя жестокостями. В сто раз легче самому терпеть, чем воображать страдающею мою Сониньку, друга бесценного моего, которой молю у бога одного счастия. Я точно в твоем положении. Душа моя так больна, так больна, как будто я готовлюсь идти на смертную казнь. Я тебе говорил, кажется, я плакать не могу – у меня только тяж‹ел›еет голова и, кажется, хочет разорваться. От брата писем нет. Пишет ли тебе Саша Корелина? Минутные счастливцы, мы называли ее несчастной! {1} Мы не предвидели, что мы будем более ее достойны сожаления. Ф. Ф., я думаю, уехал в Царское. Завтра буду у Александры Дмитриевны, скажу ей, что ты нездорова и уговорю ее побывать у тебя. Мне страшно воображать тебя одну, совершенно одну. Береги себя, моя милая, умоляю тебя любовью моею, береги себя! Благословляю, целую тебя. Береги себя, душа моя!

Анне Францовне я говорил о времени нашей свадьбы по его же словам. Впрочем, если бы я назначил ей и июль и август месяцы, всё беды бы не было. Мои слова не обуздывают его воли. Молчи, друг мой, как Амалья Ива‹новна› советует, и люби меня. Несчастие любовь не гасит, но усиливает. Пускай могут разлучить нас, но разлюбить тебя меня все силы земные и небесные не принудят, или я буду ужасным преступником, недостойным жить. Скоро восемь часов. Бегу получить письмо от тебя.

36. С. М. САЛТЫКОВОЙ

Начало августа 1825 г. Петербург

У Амальи Ивановны я не успел быть, друг мой. Завтра буду непременно. Посылаю тебе “Ипсибое”. Прочти; ежели достанет терпенья. Скажи мне о твоем здоровье. Какова ты? Все ли грустна, все ли на нашем нёбе не разгуливается? Когда-то мы будем счастливы! Николай, Анна Александровна и Баратынский {1} тебе кланяются. Я с Баратынским только о тебе и говорю. Прости, ангел мой, до завтра. Целую тебя. Люблю тебя более и более.

Твой Дельвиг.

37. Л. С. ПУШКИНУ

Начало августа 1825 г. Петербург

В феврале месяце брат твой прислал свои сочинения для переписки {1}; в конце апреля месяца {2} он мне дал, по особенной моей просьбе, свою черную тетрадь: думал ли он, что ты должен будешь переписывать с этой черной тетради, или нет?

38. С. М. САЛТЫКОВОЙ

Первая половина августа 1825 г. Петербург