В летней мастерской, рядом, Андрейка простругивает стол, завтра тут нищим-убогим горячее угощенье будет.
— Повелось так от прабабушки твоей — убогих на именины радовать. Папашенька намедни, на Сергия-Вакха27 именинник был, больше полста кормил. Ну, ко мне, бедно-бедно, а десятка два притекут, с солонинкой похлебка будет и каша белая, будто мой ангел угощает. Зима на дворе, вот и погреются. А то и кусок в глотку не пойдет, пировать-то станем. Ну, погодку пойдем-поглядим.
Падает мокрый снег. Черная грязь, такая же, как утром. От первого снега сорок ден вышло, надо бы зиме быть, а ее нет и нет. Горкин берет еловую досточку и горбушкой пальца стучит по ней.
— Волглый постук, и гляди ты — на колодце-то побелело, захолодало! — надо бы снегопаду быть. Говорил тебе — Михаил архангел все ко мне по снежку приходит!
Небо мутное, снеговое. Антипушка, старый кучер, справляется: «в Кремль поедешь, Михал Панкратыч?» В Кремль. Папашенька уж распорядился, на «Чаленьком» повезет Гаврила. Всегда в этот день Горкин ездит к архангелам, где Собор.
— И пешком прошел бы, беспокойство такое доставляю папашеньке. И за что мне почет-уважение такое?.. — говорит он, будто стесняется.
Я знаю, за что: после дедушки отец совсем молодым остался, Горкин ему указывал, как и что, — во всем помогал ему советом. И прабабушка говорила: «слушайся, Сереженька, Мишу… не обижай». Вот и не обижает. Я беру его за руку и шепчу: «и я тебя обижать не буду». И так горячо на сердце, и подступают слезы.
Три часа, сумерки, а Горкину надо в баню еще сходить-успеть, а там — ко всенощной.
* * *
Горкин в Кремле, у всенощной, в до-древнем Архангельском соборе. Там давние цари наши, в гробницах, — почивают. Их стережет архистратиг Михаил с мечом, и все небесное воинство его.
2
9. I.1943 9 утра
(Посылается 22 янв.)
«Михайлов день» — продолжение.
Да, я не помню, чем кончил, — я добавлял к первой редакции… Пишу на-ура, но ты поймешь…
Падает мокрый снег, но за черным окном начинает белеть железка карнизика[409]. Я отворяю форточку: видно: на свете[410] лампы, как струятся на черноте снежинки. Высовываю руку — хлещет! даже липко стегает в форточку, по стеклам. А воздух… — ах, какой-то особенной свежестью… это зимой пахнет! Михаил архангел это, всегда по снежку приходит, зиму приводит.
Отец велел сшить новую шубу Горкину. Скорняк еще летом подобрал мех, из старой хорьковой отцовской шубы. Она теперь шьется, и портной Хлобыстов обещал принести как раз перед обедней. Все готовят подарочки имениннику[411], а я-то — что[412] подарю? Банщики филипповский крендель сахарный принесут, Василь-Василич чашку чайную ему купить придумал, особо золоченую, из «дорогих», какие баре[413] покупают дарить богатым старушкам-чаевницам… какого-то Граднера — завода, или Гарндера…[414] или Кузнецова-старовера?28 Воронин-булочник пирог принесет с грушками и желе, а дьячок наш казанский митрополита вон посулился достать — на стенку повесить… а я-то что же..?! Разве «Священную историю» подарить, Анохова, без переплета? и крупные на ней буковки, ему по глазам как раз? Она в кухне у Марьюшки, я давал ей смотреть картинки.
Марьюшка прибирается, спать скоро. За пустым кухонным столом, от которого всегда пахнет кашей, caлoм[415] и селедкой, — как ни моет Марьюшка, а стол все какой-то красноватый и салистый, и[416] пахнет[417], — Гришка лениво разглядывает в «Священной истории» картинки[418], пальцами по ним трет. Показывает на Еву и говорит[419]: «а ета чего такая, волосьями прикрывается, вся раздемши?» — и как-то нехорошо смеется, гадкое что-то думает, кажется мне. Я ему рассказываю, что это жена-Ева, безгрешная была, когда в раю были… а как согрешила с яблоком, упробовала, а этого от Бога было не велено… и им Бог сделал кожаные одежды и изгнал из рая на простую землю, в поту лица. А дурак Гришка, прямо, как жеребец, — гогочет, дурак! Это Марьюшка так его. Гогочет и гогочет: «во-какая… согрешила — и обновку выгадала, ло-вкая..!» Ну, охальник, — все говорят. Я хочу отругать его, плюнуть и растереть… — смотрю за его спиной:[420] тень на стене за ним, и я вспоминаю[421] ангела, который стоит за каждым. Вижу в углу иконку с засохшей вербой, вспоминается «верба», вербный веселый торг на Красной площади, великий пост… — скоро буду говеть, понесу батюшке грехи, в первый раз[422]. Пересиливая ужасный стыд, я говорю ему: «я на тебя плюнул вчера… ты, не сердись уж… прости мое согрешение…» — и тру-растираю картинку пальцем, стыдясь чего-то, боясь смотреть. Он глядит на меня, и лицо у него какое-то другое, будто он думает о чем-то очень трудном, будто какую-то загадку хочет отгадать… и потом грустное делается его лицо. — «Эн, про чего ты… а я и думать забыл», — говорит он, и лицо его становится добрым, ну, совсем-совсем другим, словно и не он это, даже, улыбается мягко, ласково, — ну, совсем не он это, всегда насмешник, всегда с подковыркой и зацепкой. — «Вот, погоди, паря… — и это самое ласковое у него — „паря“, когда он очень доволен чем-нибудь, — снегу навалит, во-сколько снегу, уж тогда мы с тобой слепим такую ба-бу… во всей-то сбруе!..»
Я срываюсь с лавки, бегу-топочу по лестнице к себе, в детскую, и так мне чего-то радостно, так хорошо, легко…[423]
* * *
Я никак не могу заснуть, все думаю. За черным окном стегает по стеклам… снегом?!.. идет зима..?! Снегом, снегом… конечно, снегом!..
Утро. Окна захлестаны. В комнате снежный свет, новый, холодный[424], радостный, _з_и_м_н_и_й_ свет[425], — вот и пришла зима!.. «Зима… крестьянин, торжествуя, на дровнях обновляет путь…»29 — Господи, вот и пришла зима!.. Я соскакиваю с постельки, в холод, в радостный, снежный, свет, пробегаю по крашеному полу, не слыша холода, взбираюсь на окошко… — снегу-то, снегу ско-лько..! Грязь завалило снегом. Антипушка, весь в снегу, отгребает лопатой от конюшни. Засыпало и сараи, и заборы, и конуру Бушуя, и барминихину бузину, ветки ее заплюхало и придавило[426] — только мутно желтеет лужа. Я отворяю форточку…[427] — свежий, острый[428], новый какой-то воздух, яблоками как-будто пахнет, крымскими яблоками, свежими[429] — ну, как[430] в театре,[431] вдруг донесет из ложи, рядом, где хрустнут яблочком… сочным таким[432], крепким таким и сладким. И[433] ти-хо-тихо. Я кричу в форточку, совсем задыхаясь в радости[434], — «Антипушка… зима…!» Мой[435] голос тоже какой-то новый, будто кричит в подушку. И Антипушка, будто из-под подушки тоже, — «при-шла-а… слава те, Господи… при-шла-ааа… зимушка-зима… зи-ма-а…» Лица у него не видно, — снег не стегает, а густо валит, сильней, сильней. Попрыгивает по снегу кошка, отряхивает лапки. Куры стоят у лужи и не шевелятся, словно боятся снега. Петух все вытягивает голову к забору, хочет взлететь, но и на заборе навалило, и куда ни гляди — все бело.
* * *
Я прыгаю по снегу, проваливаюсь рыхло, по-колено, нюхаю полушубочек-обнову — радостно пахнет кислым, какими-то зверями… зимой пахнет! Наступаю[436] на путающуюся полу, падаю в снег[437], карабкаюсь. Ковыряю лопаточкой, лопаточка глубоко уходит, тупо стучит об землю, — значит, зима легла. В саду завалило смородину, крыжовник; торчат из снегу[438] черные[439] палки голых подсолнухов, пропали клумбы с сухими маками и астрами, низкие совсем стали зеленые скамейки, на круглом столе[440] под яблоней, где варили варенье летом и пили чай, — огромный снежный пирог — мороженое-безе, как будто… смешно даже! И[441] все завалило, завалило, только под яблонями еще синеет кругло. Снег вязко налипает, похрупывает туго и маслится, — надо ему окрепнуть. От ворот на крыльцо следочки, — кто-то уже прошел. Михаил-архангел все по снежку приходит… но он бесследный, ходит прямо по воздуху?… Из конторы, у ворот, выходит Василь-Василич, по-зимнему, в знакомой «коротышке» светлого суконца похожего на войлок,[442] попискивает по снегу сапогами[443]. Спрашивает, чего[444] имениннику подарю. Я не знаю… а он бо-гатую чайную чашку купил ему, выведено на ней толсто золотом — «На День ангела», день — и через ять!! А я-то подарю что?..
