Твои похвалы красивости «сестрицы кареглазой», Фасе… — меня не удивляют. Тебе иное что-то в них представляется, у тебя _с_в_о_й_ глаз, художнический. Да… сделай мне радость, напиши свой портрет, тебе удастся: ты все сохранила. Не пугай себя.
Ольгуночка… Жадно читал твои два письма из клиники. Благодарю за рисунок комнаты твоей. Ты мастерски все дала, — говоря о цветах, о танцующей сестре. Ну, посмей еще отбрыкиваться, что ты «не можешь писать»! У тебя такой зоркий глаз! И такие послушные слова. Ты так живо дала «сестру», которая помогает себе язычком, хохотушку… — и все! И это — полубольная, в тревоге, «мельком»! Ты — Божией Милостью большой талант. Знай это. И не смущай себя, что «Говенье» не удалось: у-да-лось, знаю. Прекрасно описала и «образ» Пречистой. Мне _в_с_е_ понятно. Пусть он _н_е_ по-евангельски, но это — _т_в_о_й. «Гордости», как ты пишешь, в Ней не могло бы быть, чувствоваться. А святой восторг. Девочка моя чистая, как ты умна! Ты, 10-леткой — _т_а_к_о_е_ постигала! Ты — исключительна. Книжки той не знаю, чья же она? Справлюсь у духовенства. Знаешь, мне сегодня, после обедни и бездарной проповеди о Фоме пришло на мысль выступать с амвона. Надо получить благословение митр. Серафима.
Я _х_о_ч_у_ говорить. И — буду. И _е_с_т_ь_ — о чем. М. б. в неделю о слепом. На смысл: прозрение Верой (о неверии). И во-имя твое. (Конечно во-Имя Божие — и — _т_в_о_е.) Говорят друзья — храм не вместит молящихся. Дал бы Господь! Тогда я разговорюсь. Зажгусь. А ты что скажешь? Одобришь? Это можно, по церковным уставам, — надо лишь облачиться в стихарь.
Ольгуночка, не взводи на меня напраслины: никакой хитрости во мне, когда запрашивал о чулочках. Я хотел только угодить тебе. И настаиваю: какой размер, тон. Скорей извести. От Вани примешь, а то обижусь. Мне нет дела до твоих «лапок», — они _в_н_е_ меня, ты знаешь, чем ты мне дорога. Будь ты некрасива, мне все равно теперь, когда я знаю _т_е_б_я, твою Душу. Я бы любил тебя — всякую видом, — понятно это тебе? — Счастлив я, что «яичко иерусалимское» дошло до тебя. Благодарю доброе сердце цензора: всегда верил, что немецкое сердце — человеческое сердце: вот что ты хочешь, а так крепко верю и так ярко чувствую, что славянская и германская души — широкие, бо-льшие души, и могут понять одна другую. Чем объяснить, что столько браков теперь? Да, да… я знаю. Женятся и на _т_а_м_о_ш_н_и_х! Находят _н_е_т_р_о_н_у_т_ы_х_ язвой большевизма, сохранившихся, удивительно скромных и стро-гих! Говорят так: «вот эта может быть же-ной!» Да, и какой еще! А вот с французскими-то _н_е_ выходит! И не выйдет. И это так понятно: ни-чего общего. Француженка… типичная-то… — «не для _ж_и_з_н_и». Наши дураки скоро это раскусывают. Французская женщина прежде всего — «хищница», ибо была всегда рабой. _С_в_о_б_о_д_ы_ нашей русской женщины она не знала, и потому ее «свобода» рабья, хищническая, урывком, обманом — и как общее правило — адюльтер. И из терема наша вышла, а — свободна. Потому что — душа-то у ней — христианка, как, вообще, по Тертуллиану680 — богослов римский — «человеческая душа по самой своей природе христианка». Вывод: у француженки _н_е_ человеческая душа, а… кошачья. Не оскорбись за свою «киску». Ну, цветочная фея, как же ты с клиникой-то? Неужели тебя все еще томят? не поняли твоего недуга, который весь — в «сосудах». Ты здорова, с клинической точки зрения, — да еще хирургически-клинической. Тебе надо как-то укрепить сосудистую систему. Во всяком случае — не дразнить ее, не надрывать. Весеннее известное в органическом мире «движение соков» на тебе сказывается. Ну, говорил же я, что ты из породы «мимоз». Твои сосуды не выдерживают «напора чувств», слабоваты они для твоей «души». Ты же — особенная, девочка. Одаренности-то твоей не выдерживают. Словом, у тебя, как у Дари моей: для ее души — для ее «внутренней структуры» тело уже не годится, обычное, — она вся вылезает из него, напор ее духовный _р_а_з_д_и_р_а_е_т_ ее тленное. Знаешь, я хочу дать твою странную «болезнь» — Дари681. Да, и я это поставлю в связь с ее высоким духовным напряжением, для которого обычная кровеносная система уже не подходит, требуется новое «т_е_л_о». Надо мне это показать, я лишь чуть этого коснулся: «божественное начало в ней настолько сильно — золотинка-то Божья», — что ей жить трудно и… жутко. Вся она мятется. Ты — Дари. Так какие же тут могут быть для меня — «лапы»?! И вообще — твоя видимость!? Ты вся — _в_н_у_т_р_и. — Понимаю твою — «жажду жизни»! Ибо ты — _т_в_о_р_и_ц_а. Хорошо говоришь о звездах. Ми-лая… я сам столько мечтал — о других звездах. Но… не поменяю _м_о_и, северные. Не нужен мне «Южный крест». В тебе роятся силы, и они хотят применения: двигаться, творить, жить. Да, я показал бы тебе _в_с_ю_ Россию! С тобой, перед тобой, я мог бы много сказать несчастным, во тьме сидевшим четверть века! И _к_а_к_ бы сказал! Ты еще не слыхала меня, _к_а_к_ я говорю, когда — _г_о_в_о_р_ю! Я мог бы жечь сердца. Я это испытывал в свою поездку по России, по Сибири, в 17-м. Нет, о Г. я никак не думал. Нет, твое письмо не «глупое», а чудесное. Не отбрыкивайся от _с_в_о_е_г_о. Ты умна, мудра, остра, тонка. Не скроешь. И твой рассказ об образе — _т_в_о_й, и ему не мешает остальное. Ты — _в_с_я_ тут. Ты — живая. Ты — Ольга моя премудрая, ты мой светик, девочка с цветами. Единственная. Ты ничего не утратила, и твое искусство рисования красками — не ушло. Ты — ю-ная! Глупенькая моя, ты до 75–80 л. будешь юная! Ибо ты — живая душа, художница. Тебе нужна «воля», всяческая, — и творческая. И уверенность в себе. Ты слишком заторкана. Я все время стараюсь пробудить _т_е_б_я_ в тебе! Когда же ты поверишь мне, себе?! Как читала с бабушкой, о Богоматери — все прекрасно. И твоя композиция — оригинальна и смела. Молодец, Олюша! Ай, да 10-летка! Целую, душу тебя! Золото ты мое расчудесное, дарка ты необычайная! Ну, и девчушка! Да из тебя все прет, — неужели ты не слышишь? И это твое — «в этот момент вступает Небесное Бытие…» — это дивно! И это — «весь Закон и пророки», в таком применении… — да, как верно! Как ты _у_м_н_а! как глубока, точна! Ольга, зачем ты не со мной?! Я бы молился на тебя, пел тебе гимны священные! Ты — необычайна, таких не знаю. И _в_с_ю_ тебя _з_н_а_ю. На _ч_т_о_ ты способна. На самое тончайшее _о_б_р_а_з_н_о_е_ в творческом. Ольга, не теряй дней… хоть и в сырой канаве живешь: ты можешь _у_н_е_с_т_и_с_ь… не теряй. О! любить тебя, так одухотворенно, хотя бы не касаясь… молиться на тебя, святая моя девочка, мудрочка! Этот «образ» ты _д_о_л_ж_н_а_ написать: если не красками, то… _с_л_о_в_о_м. Дай — своей легендой. Найдешь _в_с_е. Дай, Оля, прошу тебя. Ничего не страшись, _в_с_е_ пиши. Воспоминанья, о детстве, о «праздниках» твоих, у тебя все выйдет — по-твоему. — Как ты дивно о «яичке»! «волшебные кружочки, теснящиеся в ресницах»! Не рви зубы!! О, пиши, пиши, прошу! Да, пусть «для меня», пиши. И будет — для всех. Я мучаюсь тобой, но мне и муки за тебя — дороги. Хорошо, что все о себе написала. Жду письма от Лукиных. Да, твой мир — мой. И Она — ты, ты только. И я во всем — с тобой. Да, какой бы ни увидел я тебя — я тебя любил бы безоглядно. А разве я не _в_и_ж_у_ тебя? Ведь ты же Душа… — а я ее вижу. Слава Богу, что ты _з_н_а_е_ш_ь, сказала, поверила, что я тебя не могу _н_е_ любить. Своею необычайностью ты меня влюбила в себя. Ибо ты — сама Любовь, лучшее, что только есть в русской женской Душе. Ты всех покоряешь, разве я не вижу это?! Ах, какое ласковое твое письмо! Как ты меня приголубила, родная! И как же я истомился. Оля… — эти дни такая тоска опять… ничего не могу. А еще постоянные мысли, как ты, где ты… — тревога за обстрелы там… — у нас частенько, но я не хожу в подвал, нет специального оборудования, — может залить водой, задушить газом, завалить: один лишь «вход». Под Господом живу. Его Воля. Да и чего же бояться — мне-то! Только вот тебя еще не _в_и_д_е_л… и не дописал «Путей». Бог даст — все будет. Думай только о себе, выздоровей, окрепни. Твори. Жизнь моя монотонна. Одиночество давит. Люди — не наполнят его. Ты… другое дело: каждое твое — письмо мне — жизнь. Ты спрашиваешь — «кажется, я не повторила конец нашего путешествия?» С шефом? Да, не досказала. Можешь — доскажи. О, покойной ночи, родная моя, не знаю, где ты. Хочу думать — в Схалквейке. Лучше там, тише. Не написала — и что произошло с Арнольдом. Почему он — в гипсе?
