В общем, — как будто здоров, но… наплевать.

148

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

Посвящаю Оле Субботиной

О мышах и проч.

(Элегия)

«Жизни мышья беготня,

что тревожишь ты меня?..» А. Пушкин Мышей она страшилась пуще Бога,

Мышам она «всю душу» отдала, —

Не потому ль и ласки так немного

В последних письмах мне дала..?

Мышей голландских стоит ли страшиться?

Они — кошмар голландских серых снов:

Пусть миллиард их в грязи копошится, —

Сей символ тлеющих _о_с_н_о_в!

Мышам — мышиное, себе ж — крепи надежды,

Пресветлой, радостной и нежной вновь пребудь.

Ну, что-нибудь мышам пожертвуй из одежды…

А для меня — _в_с_е_й_ _п_р_е_ж_н_е_й_ будь.

Ваня

16. II.1942

Париж

Это, если и не «драгоценность», то хотя бы — как «курьез» — ну, еще оправдает «хранение».

[К письму приложена открытка: ] Возвращается, по принадлежности — собственнице, как драгоценность, достойная хранения^[247].

И. Ш.

16. II.42

Paris

149

И. С. Шмелев — О. А. Бредиус-Субботиной

18. II.42 6 вечера

Дорогая моя Ольгунка, светлый мой ангел, очень меня тревожит твоя подавленность. Ты больна, детка моя родная, ты истомлена, и я ума не приложу, — ну, как я мог бы тебе помочь! Надо тебе лечиться от нервного переутомления, нужен и фитин, и бром, и — мышьяк! Необходимы вспрыскиванья, необходим и селюкрин… черт меня догадал забыть — еще дослать с монахом! но если у тебя еще есть — принимай. Ну, что мне сделать для тебя… как тебя вырвать из этой ямы голландской, дать тебе солнца, _ж_и_з_н_и, Оля моя бесценная! Душевная опустошенность еще… не видишь цели жизни! Е_с_т_ь_ у тебя цель эта, есть же..! Воля только у тебя пропала, а ее надо вернуть — силы физические-нервные укрепить, — и «запоешь». Я весь душой с тобой, я волей своей хочу укрыть тебя от изнурения, радость тебе влить в сердце, мое счастье, моя бедняжка, одинокая моя! Оля, верни же _в_е_р_у! Крепче стой на временном беспутьи… верь мне, ты должна быть счастливой, и ты будешь счастливой!.. Ты — юная, моя прелестная Олюна, ты будешь творить, ты _д_о_л_ж_н_а! Отбрось сомнения, — это же все от неврастении, возьми себя в руки, внушай себе, проси помощи Божией, поверь же, наконец, тому, кто понимает тебя и твое, как никто на свете! Кто все отдаст за твое счастье. Оля, мне нелегко читать твои последние письма, в них нет ни единого слова ласки, но я это понимаю и не укорю тебя. Я верю в тебя, я знаю, что ты любишь горемычного Ваню своего, сейчас бессильного даже жизнь отдать за тебя, лишь бы покой и свет, и самообладание вернулись к тебе. Не теряй же остатка воли — и ты окрепнешь. Скажи, — и я исполню, — что я мог бы сделать, как повести себя, чтобы ты обрела спокойствие, — хотя бы для того, чтобы перетерпеть и поправить здоровье! Я на все пойду, — доброе, конечно, тебе полезное.

Олечек, горестная девочка, поверь, во-имя Господа поверь мне, ты сама себе нашептала, что я обидел тебя. Ты сама себе внушила о «малообразованности». Это полное извращение того, _к_а_к_ я тебя ценю! Прошу, еще раз: выпиши подлинные строки мои… — этого _н_е_ _м_о_г_л_о_ быть! я же не идиот, не дурак круглый, чтобы сказать такое. «Провалы», «обвалы»… — чудачка моя, кто же из смертных не имеет в своем умственно-нравственном запасе «провало-обвалов»! И — вот тебе Крест! — я не знаю ни-кого, не знал ни-кого в жизни, ни мужчин, ни женщин… кто бы имел в своем умственно-нравственном запасе _с_т_о_л_ь_к_о_ и _т_а_к_о_г_о, как ты. Пойми же, упрямица, задорка, мнитка… что ты — _с_и_л_а! что ты все преодолеешь в предстоящем тебе пути — в искусстве, да, в творчестве _с_л_о_в_о_м_ — образом. Я не знаю о твоем даре в живописи, но об исключительной одаренности твоей — я имею совершенно твердое мнение, — и буду тебе в сердце кричать! _т_ы_ _д_о_л_ж_н_а_ _т_в_о_р_и_т_ь! _К_а_к_ же можно внушать себе, что я тебя «пригвоздил»?! Оля, не приводи же меня в отчаяние!

Вчера я послал письмо с крепкими словцами о монахе. Но это — чтобы выговориться, от возмущения. И это шутливые выкрики, Бог с ним… — ну, не забрал произвольно какой-то половины моей посылки тебе. И это не я, это — озорной мальчишка Тонька, тебе хорошо известный. Это со мной бывает. Оля, бывало, скажет: «Ну, до чего ты еще ребенок, Ваня… будто все тот же, какого я в серой гимназической курточке встретила впервые, у садовой калитки…» Все _о_н_ живет во мне, знаю сам это свое «неистребимое наследство», свою «кипучку». Часто ловлю себя на этой «непосредственности», «неискушенности», «взрывах», на этой — да! — «душевной свежести», не смотря ни на что. Это же, Олюночка, _д_у_ш_а, — а «она не взрослеет, ведь», — дорогое твое, и какое же премудрое определение! Ласточка ты моя… как нежно-нежно чувствую тебя… голубка! В _э_т_о_м-то — «не взрослеет» твоем — нагляднейшее доказательство отдельности _д_у_ш_и_ от «меняющегося в нас», тленного, смертного, ежемгновенно отмирающего, — доказательство _и_т_о_г_о_ в нас _б_ы_т_и_я, вечной части от Великого Целого — Духа, Бога! — Это, по Пушкину, — «бессмертья, может быть залог»⁶¹⁵, — но для меня — без «может быть», а — воистину залог, — доказательство _в_е_ч_н_о_г_о_ в нас. Ну, подыми головку, улыбнись Ване-Тонику — бессмертному, — бессмертная Оля. Не склоняйся пред препонами жизни: жизнь с ее препонами — рабочее поле наше! Мы в нем хозяева! Или — бессмертное в нас должно покориться тленному?! Ни-когда! Мы можем спотыкаться, ослабевать, но в нашей воле средства: подниматься и смотреть на наше _п_о_л_е_ взглядом _х_о_з_я_и_н_а. Верь в это, верь, что ты сама ставишь себе цели, и сама же достигаешь, и имеешь все средства к сему — в себе. Я не подбадриваю тебя, нет, милка… я свидетельствую тебе из моего духовного опыта, и, имея дело с тобой, я знаю, что имею дело с величайшей ценностью — с одареннейшей, чудесной, прелестной, _б_е_с_с_м_е_р_т_н_о_й_ Душой твоей! Верь мне, моя ненаглядка, моя чистая птичка, замученная жизнью… — верь мне, в тебе все силы, и они просыпаются. Только оправься телом… без него же — _з_д_е_с_ь_ душа _н_е_ может. А пока мы _з_д_е_с_ь, — приходится тащить эту тяжелую и неудобную порой одежонку.

Метко ты про молодых «пастырей»… — «нарочитые монахи»! И верно, — что Православие наше — яркое. Больше — в Православии кульминационный пункт — Праздники-то! — «Воскресение»! Ра-дость, восторг, пенье во-всю, до душевного опьянения… а потому и — благо-лепие, святое торжество, священное зре-ли-ще… культ, богатейший, в цветах-огнях-звуках… в блеске «неба», в дарах земли. _В_с_е_ — подавай, празднуем, священно пируем, голосим, — вызваниваем — трезвоним… — отсюда и красота церковной стройки, красоты монастырского пейзажа, песнопений, глубин церковно-мистерийного, _в_с_е_г_о. А куцые монахи «нарочито» — невнятики, мелочь. Чужд православию аскетизм грязи, бывали уклоны… но аскетизм подвижников — не самоцель, а лишь трамплин для высоченнейшего скачка ввысь! Маленькие не понимают. А ты, моя красавица, большая, ты все чувствуешь, я счастлив тебя слушать, я счастлив и горд, что ты меня слышишь, мы делимся сердцами и всем в нас, у нас огромное богатство, мы — дружки. Я счастлив, Оля, что Господь, — и моя усопшая Оля — _д_а_л_и_ мне тебя… и я пою тебя, пою тобою… Оля моя, верь мне, во мне лучшее говорит к тебе, вот сейчас… я это так ярко _с_л_ы_ш_у…