— У меня Гнедой, видимо, где-то на гвоздь наступил, на переднюю ногу жалуется, прихрамывает, — повстречавшись в рассеве, — проговаривал Иван Василию — А все равно тянет, и на пашне не встает и вон на бороньбе ходит! Видимо, сытый конь, хоть в воду, хоть в огонь! — довольно заулыбавшись с гордостью добавил Иван
— Да, бишь, ты шабёр слышал, вчера у Николая Ершова лошадь прямо в борозде издохла? — извещая Василия, сказал Иван.
— Нет, не слыхал, — отозвался Василий.
— А я сам был очевидец, вчера пахал у самой Баусихи, загоны у нас с Николаевым в один рубеж торцами, и вдруг слышу, Николай тревожно закричал во всё поле: «Помогите!» Я подбежал, а чем поможешь? Николаева лошадь с плугом прямо в борозде рухнула на землю, угодив спиной в борозду, задрав кверху закомелистые ноги. Блеснув светлыми, отполированными об землю подковами, она забилась ногами, вопросительно тараща глаза на хозяина, как бы просила о помощи и тут же издохла. Оторопевший от неожиданности, убитый горем Николай, хлопотливо бегал вокруг, расстроенно приговаривая: «Вот еще не было печали — черти накачали!» Но все это впустую!
— Ладно, хоть на последней борозде и на последнем загоне, — только мог и вымолвить утешительные для себя слова Николай. «Ну, ладно Николай Сергеевич, особенно-то не расстраивайся, не убивайся, рассевай просто-то, а мы тебе забороним», — с поддержкой вызвались собравшиеся вокруг лошадиного трупа мужики. «Спасибо на добром слове, мужики-односельчане!» — словесно поблагодарил Николай мужиков за поддержку в постигшем его несчастье…
— Ну, у него-то заборонили загон-то? А то бы, и я помог, — сказал Василий.
— Заборонили, в обиду не дали, — ответил Иван.
— А восей-ка зимой-то, в лесу-то, у Степана и вовсе вон что получилось, убило лошадь, да и только, — вспомнив о случившемся в лесу проговорил Василий.
— У Степана-то было две лошади-то, одну убило, вторая-то осталась, а у Николая-то одна была! — отозвался Иван.
— Ладно, хоть под конец сева! — заметил Иван.
— Ведь Николай-то сейчас полесчиком заделался, может, ему и лошадь-то не надо? — подметил Василий.
— А как обойдешься без лошади-то, ведь всё же хозяйство, пашня, сев, сенокос и возка, дрова. Нет, в нашем крестьянском без лошади деле никак не обойтись! — заключил Иван.
— Еще два загона посеем мы с Ванькой и все, можно сказать и весенний сев закончен, кроме, конечно картошки, — облегченно вздохнув и довольно улыбнувшись, проговорил Василий.
— И мы с Санькой также! — отозвался Иван, после минутного отдыха, снова надевая лукошко на плечо и снова зашагав рассевая.
А Ванька с Санькой, как бы соревнуясь в труде, ревниво стараясь перегнать друг друга в бороньбе, торопливо ушагивали по забороненной части загонов, подражая взрослым, приказно покрикивали на своих лошадей: «Но! Но! Потягивай! Вот я тебя, ленивая!»
Санька-избач. Работа во дворе
Сашка Савельев, еще на Пасхе, принял дела в избе-читальне и стал избачом. Бывший до него избач Анатолий Зарецкий, с нетерпением ждал Сашкина возвращения с курсов. Это он, Зарецкий, посодействовал Саньке попасть на эти курсы с тем расчетом, чтобы к весне Санька возвратившись из Нижнего Новгорода с дипломом об окончании курсов, принял от него дела. Сам же Зарецкий, поработав на селе наркультработником, насмотревшись на деревенскую жизнь, решил снова вернуться в город. При сдаче Зарецким, Санька принял само здание избы-читальни, книжную библиотеку, радиоустановку, скамейки, сцену с занавесью и малокалиберное ружье. Отец с матерью с большим довольством приняли Сашкино назначение быть избачом. «Вот, Санюшк, ты зацепился за эту должность, теперь держись этого места, все же и жалованье хорошее и почет от народа!» — с довольной ухмылкой наказывала ему мать. И отец поучал: «Вот ты, до какого чину допятился, почтенным начальником в селе стал, хорошей должности и жалования приличного достиг. Только зря-то не зазнавайся и с честью береги свое достоинство!» — назидал отец Саньку. «А с людьми-то поочестливей будь, не груби и не отказывай в помощь, когда к тебе кто-то обратится» — поучительно добавляла и мать. В Санькины обязанности входило не только культурное просветительство народа в виде внедрения в массы книг, журналов и газет, просмотров кинокартин и спектаклей, но он должен оказывать людям помощь в разных хлопотах, особенно вдовам и сиротам. Он должен написать тому или иному лицу заявление в суд или еще куда, смотря по обстоятельству дела обратившегося к нему с просьбой. В его обязанности также входило и выхлопотать алименты с того, кто покинул своих детей, ушёл из семьи, оставив своих детей полусиротами. Бывали случаи, Санька, прогуляв всю ночь с невестами, беззаботно долго спал по утрам, а имеющие в чем-либо нужду люди чтобы застать избача дома рановато приходили в дом Савельевых и ждали. Мать, сочувствуя просителям, частенько подходила к постеле Сашки и будила его.
— Санюшк, тебя там ждут люди, вставай!
— Не дадут выспаться, вот высплюсь, встану, приду! — с недовольством бурчал Санька, переворачиваясь в постеле на другой бок и глубже укрываясь одеялом.
— Бывало помещик Кощеев Григорий Григорьич так не спал, а ты…, — с возмущением упрекал отец Саньку, входя в положение того или иного просителя и с недовольством высказывал упреки Саньке. — Иди, там тебя люди дожидаются!
После этого Санька нехотя поднимался в постеле, позевывая, руками делал гимнастические упражнения, и с недовольством бурча в адрес просителей, шел к умывальнику. Умывался, чистил зубы и долго натирал свое упитанное тело махровым полотенцем. «А, ты, Сань, повежливее обращайся с людьми-то, больно ты грубо поступаешь, как-то срывка, всё равно что с дуба рвёшь!» — назидательно поучала его мать. Недовольным Санькиным избачеством был один брат Минька. С тех пор как Санька уехал на курсы, он бесповоротно решил отделиться от семьи этим же годом. А теперь, когда Санька совсем «вылез» из-за токарного станка, Миньке одному приходится стоять за станком и одному производить каталки. Хотя Ванька и помогал в выточке мелочи, но это не в счет. Санька, хотя и получал жалованье 20 руб., но в семью он отдавал всего лишь половину, а остальные деньги тратил на себя, на культурную свою одежду, косметику и на литературу. Отец, хотя и рад Санькиной должности, но он никак не мог сжиться с его чтением и культурой. Между отцом бывали частые перебранки, особенно это случалось за столом во время обеда. Отец частенько укрощал Саньку за его культурные слова и критические высказывания по вопросу привычек и вообще бытового уклада сельской жизни. «А ты не гмыкай, а говори толком, объясняй, чтобы всем понятно было! — с упреком осаждал отец Саньку во время его речи. — А то побывают в городе, малость навидают и начинают кобениться и баить как-то свысока, а надо баить по-нашему, по-простому», — поучал отец Саньку. А если Санька не унимаясь и не стращаясь отца все же не отступая гнул свою линию и, логично доказывав свою правоту, приводил убедительные примеры, отец и тут не сдавался: «Ой, ты уж чересчур загнул!» — отговаривался он от Саньки. А когда в споре, видя, что его берет, отец говорил: «Что, правда-то глаза колет!» — и заканчивая спор с Санькой, почти всегда отец заканчивал общепринятой поговоркой в адрес Саньки: «Эх ты, культура, без порток, а в шляпе!» — и всех раньше выходя из-за стола набожно молился, благодаря за обед стряпуху.
После обеда Василий Ефимович вышел во двор. Он с интересом стал наблюдать за курицей, которая старательно, неторопливо и досадно ростилась. Её громкое и нудное коканье раздражающе действовало на нервы хозяина. Курица неторопливо, с расстановкой вышагивала по двору, направляясь к поленнице дров, где она молчком, без кудахтанья приумолкла и потайно уселась на свое гнездо чтобы снестись. «Курица-то должно быть с яйцом», помыслилось Василию Ефимовичу, слегка раскачивая воротный столб, подгнивший снизу. Почти у самых ног хозяина громко запел петух. В драке одолев соседского кочета, он с самодовольным видом протрубил победу. Во двор, после сытного обеда просвежиться вышли, и братья Минька с Санькой. «Ребята, давайте-ка сменим воротный столб, и вместо него поставим вот тот дубок, он долежался до своего времени, пригодился. Вот мы его и поставим вместо гнилого-то, а ворота на него перевесим», — сказал сыновьям отец. Братья оба подошли к дубку, лежащему у забора двора, не торопясь, прицеливаясь с какого конца к нему лучше приступить для подъема. «Тут дивиться нечему, беритесь оба за комелек, а я один возьмусь за вершинку, и дело с концом! Взяли!» — без промедления скомандовал отец и они дубок моментом перенесли к воротам. Отец с Минькой, вооружившись топорами, принялись за обтеску дубка, а Санька участливо наблюдал за их работой. На звук-то топора, из избы, повышла-то чуть ли не вся семья. Выбежали Васька с Володькой, вышла и мать.
