— Должно быть, ты Страшного Суда не боишься, Микола. Разве ты не знаешь, что за этот грех на том свете будешь кипеть в смоляном котле?

И с этими словами прогнал его. И тогда они остались уже окончательно без всего, даже коровенку пришлось продать деревенскому мяснику, и притом за грош.

Недавно это и было: всего месяц назад.

Да если б еще этим кончилось, но дело пошло дальше. Батюшка-то, прогнав Миколу, простил его и в суд, сказал, жаловаться не будет.

Да Терентий Вовчок, которому Микола не раз в глаза говорил, что он дурак, потребовал, чтобы был суд. И сколько батюшка ни говорил им: «Не надо суда, я Миколу прощаю», — а они свое. И собрался волостной суд, и судили Миколу и присудили его на целых три дня в холодную.

Вот и сидит он в холодной. Три ночи уже отсидел. Сегодня, как раз к празднику, его выпустят. Но какой же это праздник будет, когда в хате, и на току, и во дворе, и в сарае пусто и дети плачут от голода.

Вот поэтому-то Микола и не принял участия в общественной рыбной ловле, да по тому же самому и Ганна не вышла на ставок с мешком или кошелкой. Они, может быть, и дали бы что-нибудь, да у нее есть гордость. Она не хочет позориться.

II

И примерно около полудня, когда на ставке шла кипучая работа и вся деревня с нетерпением ждала, когда покажется невод и начнет падать на лед первая запутавшаяся в боковых сетях мелкая рыба, — пришел домой Микола. Ему вышел срок, и его выпустили из холодной.

Холодная — это просто-напросто темный чулан в сенях той хаты, где помещается волостное правление. Там совсем темно и действительно холодно, но не очень, терпеть все-таки можно.

Держали его там трое суток, спал он на соломе, которая была насыпана на глиняном полу, а есть ему давали черный хлеб и запивать воду.

Пришел Микола хмурый, но не от холодной, которая ему была нипочем, а больше от того, что́ он увидел у себя на дворе и в хате. А, кроме того, идя по улице, он видел издали, какая на ставке шла горячая работа и что там уже собираются вытаскивать невод.

Досадно ему стало, что там его нет, а значит, не будет и его части.

Пришел он, сумрачно поцеловал Ганну и детей — он их любил — обвел тусклым взором комнату и сказал:

— Ну, вот, значит, и праздник… Кутья!.. Да только голодная… Ничего и нет? — спросил он у Ганны, хотя, конечно, и без нее должен был знать, что ничего нет. Ганна поэтому и не ответила. И так ясно. К тому же и дети плакали.

Сел он на лавку и просидел с полчаса. Тяжело было в хате, не говорилось. Только дети хныканьем нарушали тишину. Тогда Микола поднялся и быстрыми шагами пошел к двери.

— Куда? — спросила Ганна.

— Пойду и напьюсь, — сказал Микола.

Ганна даже на секунду не поверила, потому что Микола никогда не был пьяницей. И она спросила несерьезно:

— А у тебя, должно быть, гроши завелись?..

— Нет, я так… я без грошей напьюсь…

Ганна махнула рукой и подумала: «Еще шутит. Экий он блаженный, этот Микола».

А Микола и не думал шутить. Он вышел из хаты и направился прямо в кабак. Придя в кабак, он снял с себя свой рваный полушубок и швырнул его за стойку:

— Давай, сколько там полагается!

Перед ним выставили водку. Он взял бутылку и с каким-то тупым остервенением медленно высосал из нее всю влагу до дна, и после этого он уже не помнил, как вышел на улицу.

Некому было смотреть, потому что все были на ставке. А то увидели бы небывалые вещи. Микола, которого, кажется, никто еще не видел пьяным, шел по самой середине улице, размахивал руками, выкрикивая какие-то бессмысленные слова, хохотал и плакал, каялся и ругался. Словом, человек был пьян до последнего градуса.

А проходя мимо дома отца Мануила, он вдруг остановился, лицо его выразило крайнее напряжение, как будто он старался что-то припомнить. И припомнил те самые слова, которые отец Мануил сказал ему, когда прогонял его со службы, и пьяным голосом, заплетаясь языком в словах, прокричал их, подняв кулак к небу: «Разве ты Страшного Суда не боишься? Разве ты не знаешь, что за это на том свете будешь кипеть в смоляном котле?»

После этого он опять пошел по дороге.

А тут дорогу пересекала тропа, которая вела к ставку. Машинально он повернул на эту тропу и пошел к берегу.

Видел ли он своими хмельными глазами, что́ делалось на льду, понимал ли, что как раз теперь начали вытаскивать из проруби сети, или померещилось ему что-либо другое, но вдруг на него напал раж, и он со всего размаха пустился вниз по спуску, и земляки видели, как он без кожуха и без шапки, с всклокоченными волосами, казалось, не бежал по льду, а летел над ставком, и попадавшиеся ему по дороге с ужасом расступались. Дети кричали, бабы визжали.

По мере того, как он приближался к большой проруби, из которой тащили невод, всем становилось ясно, что вот-вот сейчас должно произойти что-то страшное, но никто из встречных не решался остановить его, такой у Миколы был свирепый и решительный вид.

И вот уже прорубь в десяти шагах. Земляки замерли с сетями в руках и перестали тянуть их. Еще один миг, раздался всплеск воды, и человек бултыхнулся в прорубь.

— Эй, эй, держи, тащи… веревку!.. Неводом, неводом зацепляй его!.. Гэ-гэ-гэ…

Эти слова, выкрикиваемые, очевидно, земляками, были последним земным впечатлением Миколы, а после этого он сразу очутился на том свете.

III

Для него это не подлежало никакому сомнению. Человек с отчаяния, не переводя дух, высосал всю водку, какую ему дали за кожух, а потом со всего размаху бултыхнулся в прорубь и пошел ко дну, — само собою разумеется, что он может попасть только на тот свет. Другого места ему уже нет нигде.

Но, попав туда, Микола сразу же, с первой минуты, претерпел горькое разочарование. Он думал, всю жизнь так думал, что на том свете всё не так, как на этом, всё такое величественное, торжественное, и с первого же шагу встретил, — нет, что́ он встретил?.. если б это рассказать на том свете, то есть на прежнем, так не поверили бы.

Первым, кого он встретил, был Терентий Вовчок, тот самый глупый мужик, который видел, как он ночью таскал батюшкино сено к себе в сарай. Вовчок идет прямо на него, и не идет, а как-то плывет или скользит по льду, и сам он весь такой огромный и обросший шерстью, а когда раскрывает рот, то это такая пасть, что в ней могли бы поместиться все жители их села даже со своими хатами. Идет и кричит:

— А, это ты, Микола… Ну, вот ладно. Вот сейчас будет тебе Страшный Суд. Слышишь, уже трубы трубят…

И Микола действительно слышит трубные звуки и ни на один миг не сомневается, что сейчас будет происходить Страшный Суд. И в самом деле, вот он уже происходит «на облацех небесных», и, кроме того, «солнце померкнет, и луна не даст света своего».

Микола ведь при жизни часто ходил в церковь и любил слушать, что́ там читают.

А между тем солнце светит вовсю, а что всего удивительнее — и луна тоже светит, как будто старается пересветить его.

«Ох, что-то тут не так, — думает Микола, — не произошло ли какой ошибки? Не забыли ли в предпраздничных хлопотах потушить солнце и луну?»

Но, как бы то ни было, Страшный Суд таки происходит. И происходит он, — вот тоже и этому земляки не поверили бы, — в волостном правлении. Ну, да, та же самая хата, так же точно в ней длинный стол, покрытый зеленой клеенкой, и клеенка эта такая же грязная и засаленная и точно изгрызенная мышами, а на стенах висят портреты высокопоставленных особ. То самое волостное правление, в котором еще недавно судили его. Разница только та, что оно такое огромное, что в нем может поместиться весь мир.

А за столом сидят судьи… да нет же, не может этого быть! Ну, кто же поверит, что на Страшном Суде сидят те же самые судьи, что и в волостном? Попробуй-ка рассказать землякам — они скажут, что это сказки, осмеют. А между тем действительно сидят как живые: вот Марко Щукодав, с рябым лицом и такими хитрыми черными глазками, которые, кажется, видят человека насквозь, а рядом с ним Михайло Струненко, высокий, тощий, с большим тонким носом, с длинной узенькой бородкой и с опущенными книзу тонкими, как ленточка, усами, и так же точно, как настоящий, он ежеминутно фыркает своим длинным носом.