— А Ирис? — хмуро спросила Хесса.

— За ней присматривают. Очень пристально. За Зарой тоже, но она не осложняет нам жизнь: сидит у всех на виду.

— Ирис… Зара… — Сальма покачала головой. — Разве можно поверить, что кто-то из них вот так просто…

— Не просто, — усмехнулась Лалия. — Убивать вообще сложно. Особенно когда ты в серале и любой неверный шаг, слово или даже взгляд может тебя выдать. Но Джасим не поручил бы подобное девчонке с улицы, здесь требуется определенная подготовка.

— И настрой, — добавила Лин. — Даже, я бы сказала, накрутка. Очень жесткая.

— Она знает, что делать, знает, как делать. Возможно, уже убивала, — негромко сказала Хесса. — И по каким-то своим причинам готова убить снова. Зара вот, по-моему, не готова. А может, ее останавливает не убийство, а цель. Если бы дело касалось Джасима…

— Возможно, Зара была бы первой, кто с большим удовольствием всадил нож ему в сердце, — согласилась Лалия.

— А потом еще и плюнул на свежий труп.

Кажется, в эту простую фразу прорвалось слишком много личного. Очень уж ясно Лин вспомнила собственные чувства, когда смотрела с крыши, как захлебывается собственной кровью уважаемый член общества Наим Муяс, владелец фармацевтического завода, дешевых аптек и подпольного цеха наркотиков.

Поймала пристальный, понимающий взгляд Лалии.

— Убить способен каждый, — кивнула та. — Только кому-то для этого нужна по-настоящему веская причина, кому-то — вспышка гнева, а кому-то достаточно холодного расчета. Но не будем погружаться в кровавые подробности. — Она поднялась. — Отдыхайте. Если что, я позову.

— Мне нужно… обратно, — с внезапным смущением спохватилась Лин.

— Попроси любого евнуха, тебя отведут, — с улыбкой подсказала Лалия. — Как все же приятно, когда твои советы не пропадают даром.

В глазах Сальмы разгорелось нешуточное любопытство, и Лин поспешила сбежать. На самом деле она уже начала слегка волноваться: вряд ли, конечно, «сборище почтенных ишаков» отпустило владыку настолько быстро, но… вдруг? А еще было интересно, что придумал владыка для вечера. Скоро она узнает. Одна эта мысль заставляла убыстрять шаги, а от жара предвкушения горячели щеки и полыхали уши. И, когда покои владыки оказались пустыми, вместе с облегчением — успела! Асиру не пришлось гадать, куда делась анха, обещавшая его дождаться! — кольнуло мгновенным сожалением: придется ждать, снова ждать.

Но, по крайней мере, теперь она точно знает, что дождется.

Глава 16

Хессу трясло. В зеркале отражалась незнакомка, бледная, с искусанными губами и с неудержимой паникой в глазах. И почему-то именно эти глаза, непривычно накрашенные и привычно зеленые, смотрелись особенно дико в сочетании с ярко-алым, в цвет флагов Имхары, традиционным свадебным нарядом.

Тончайший многослойный шелк струился по телу прохладно и мягко, то и дело вспыхивал ослепительными искрами драгоценных камней, от прозрачных, как стекло, до насыщенно-красных. А затканная золотой вышивкой накидка, на которой сплетались в захватывающем брачном танце невиданные птицы с длинными шеями и распускались незнакомые пышные цветы, и вовсе выглядела нереальной. Ни в чем из этих шедевров портновско-ювелирного искусства безродная Дикая Хесса из трущоб Им-Рока попросту не могла выходить замуж. Хотя о чем это она вообще? Что еще за «замуж»? Какой кродах в здравом уме мог бы ей такое предложить? Да ладно в здравом, от нее и психи обычно предпочитали держаться подальше.

Мечты о единственном кродахе, о муже и семейной жизни она похоронила в далеком прошлом. Так и остались гнить где-то на вонючем угловом пустыре за разрушенным курятником, в иссохшей пыльной земле, что она поливала соплями и кровью из разбитого носа. А потом еще другой кровью, которая, уже после того, как пьяный урод, чьего имени Хесса не знала, бросил ее там, утолив похоть, не переставала течь и пачкать бедра.

Ее первая течка закончилась быстро. То ли от отвращения к собственному телу, потому что впустило в себя непонятно кого и даже пыталось радоваться первой близости, пока не начало корчиться от боли. То ли от лихорадки. С ней Хесса справлялась в одиночестве в пропахшем гнилыми тряпками погребе тетки Руфии. Та, ослепшая и выжившая из ума, уже почти не поднималась с вытертой циновки в углу своей развалюхи. Хесса, шатаясь, выбиралась из лачуги до рассвета, приносила воды и Руфии, и себе, и снова убиралась в погреб. Там было темно, тихо и не так сильно хотелось сдохнуть.

Она не знала свою мать. Руфия, вроде как помнившая ту, говорила, что пришлая беременная анха объявилась в трущобах почти перед родами да ими же и померла. Хесса помнила об этом, но впервые всерьез задумалась о сущности анхи, когда до ужаса испугалась, что забеременеет уже тогда, в свою первую течку, от мерзкого, незнакомого, пьяного гада! И с тех пор эта самая сущность не приносила ей ничего, кроме ненависти, боли и чудовищной, глухой тоски о чем-то давно похороненном, нежном, чистом и, наверное, способном любить. За все прошедшие годы она ни разу не вспоминала тот проклятый пустырь. Запрещала себе, душила воспоминания, как слезы. А теперь они, будто почуяв слабину, наплывали неостановимо, вскипали, как морские волны из книг, и уже отчаянно жгло глаза.

Хесса моргнула, отшатнулась от зеркала, стиснула кулаки. Сказала, стараясь справиться с хриплым, дрожащим голосом:

— Хватит! Ты больше не Дикая Хесса. Ты, чтоб тебе пусто было, невеста первого советника Имхары! Нет. Уже почти жена! — Добавила шепотом, будто боясь спугнуть неожиданное счастье: — Любимая жена. И любящая. То мерзкое, тошнотворное, дурное, что было раньше, — закончилось. Слышишь? Нет его!

— Нашла! — воскликнула ворвавшаяся в комнату Сальма, и Хесса поспешно обернулась, надеясь, что жирная черная краска, которой Сальма подводила ей глаза, выстояла и не расплылась какими-нибудь уродливыми пятнами. Еще не хватало испортить столько чужого труда!

— Смотри, ну правда же, отлично подойдет!

Сальма настороженно пригляделась, но, спасибо предкам, спрашивать ни о чем не стала. Эта чуткость отозвалась в Хессе волной благодарного тепла. Возможно, и у самой Сальмы было в прошлом что-то такое, что лучше оставить при себе. Далеко не всему похороненному стоит однажды откапываться. Чему-то нужно остаться в песках навсегда.

А Сальма уже крепила к вышитому алому поясу еще один, белоснежный, сплетенный из нескольких тонких шнуров с вкраплениями сияющих прозрачных камней в местах переплетений. Белое на красном смотрелось странно, но, пожалуй, красиво. Как будто стало даже как-то ярче.

— Этого хватит? — с сомнением спросила Хесса. — Его же под накидкой и не увидит никто?

— Кому надо, тот увидит, — усмехнулась Сальма. — Ты же слышала, что сказал господин первый советник — церемонию проведет старейшина Бакчар. И пусть она будет не совсем… традиционная…

— Да ладно, — фыркнула Хесса. — Скажи уж как есть — безобразно неправильная.

— И вовсе не безобразно, — возразила Сальма, — Так вот, пусть даже она будет непривычно быстрая, но старейшина Бакчар непременно заметит все положенные детали. Он проводил свадебный обряд еще у владыки Санара, отца владыки Асира. Ты даже не представляешь, какая это честь, что он согласился обвенчать вас!

— Если ты хотела, чтобы мне полегчало, то получилось наоборот, — выдавила Хесса, переживая очередной приступ дурноты. Эти отвратные приступы мучили ее сегодня с рассвета. Если бы не правила сераля, по которым все анхи сидели на отварах, мешающих зачатию, Хесса бы, наверное, решила, что умудрилась понести. Но все было гораздо банальнее и противнее — ее тошнило от страха. Даже нет, от ужаса! Она боялась сказать что-нибудь не то, поступить как-то не так, забыть слова обряда — хотя что там, спрашивается, забывать: да — да, нет — нет, согласна и клянусь! — или даже заблудиться в огромном дворце. И нет, понимание, что заблудиться у нее просто не получится, потому что никто не отпустит ее бродить по дворцу без сопровождения, нисколько не помогало.