Но Соколов вдруг откидывается на спинку стула и смеется.

– Знаете, Сергей Викторович, – говорит он, и в его голосе появляются теплые, почти дружеские интонации, – у вас лицо человека, который пробовал в жизни только два вкуса. Соль и перец.

Мельников моргает. Первый раз за все время что-то мелькает в его глазах. Удивление? Или раздражение?

– Я ценю эффективность, – говорит он холодно.

– Эффективность – это прекрасно. У вас в бизнесе все под контролем. А на кухне?

– На кухне я не бываю.

– Вот это мы сейчас и проверим, – Соколов поднимается, подходит к столу с продуктами. – Сергей Викторович, сегодня мы готовим не бизнес-план. Мы готовим десерт. Но сначала вам нужно почистить вот этот апельсин.

Он протягивает ему ярко-оранжевый плод и нож.

Мельников смотрит на апельсин так, будто это граната.

– Я не для этого пришел.

– Но вы же пришли на кулинарное шоу, – Соколов наклоняет голову, улыбка становится шире. – Или вы думали, что просто посидите и поговорите о прибылях?

Тишина. Я вижу, как Мельников сжимает челюсти. Вижу, как что-то внутри него борется – желание встать и уйти против… чего? Любопытства? Или нежелания показаться трусом?

Он берет апельсин. Берет нож.

– Хорошо, – говорит он. – Но это глупо.

– Возможно, – соглашается Соколов. – Но жизнь иногда должна быть глупой.

Мельников начинает чистить. Неуклюже, срезая слишком толстую кожуру, явно впервые делая это сам. Соколов стоит рядом, подбадривает:

– Отлично! Видите, вы справляетесь. А теперь взбейте сливки вот этим венчиком.

– Это уже слишком.

– Сергей Викторович, – Соколов наклоняется ближе, и голос его становится мягче, почти доверительным. – Когда вы в последний раз делали что-то руками? Не для выгоды. Не для контракта. Просто… делали?

Мельников замирает. Смотрит на венчик в своей руке. И вдруг начинает взбивать. Медленно, неловко, но взбивает.

И я вижу – вижу, как что-то в его лице меняется. Как уголки губ чуть приподнимаются. Не улыбка пока, но уже не каменная маска.

– А когда вас в последний раз угощали не ради выгоды, – продолжает Соколов, – а просто так? Потому что захотели?

Мельников не отвечает сразу. Взбивает сливки. Они начинают густеть, покрываться пеной.

– Давно, – говорит он наконец. Тихо.

– А когда вы ели что-то, что готовили дети? Ваши дети?

Пауза. Долгая.

– У меня двое. Дочь и сын. – Мельников останавливается, смотрит на сливки. – Лет десять назад они пытались испечь мне торт на день рождения. Получилась… катастрофа.

И он улыбается. Неловко, криво, но улыбается.

Соколов смеется.

– Расскажите.

И Мельников рассказывает. Про сгоревший бисквит, про крем, который не застыл, про то, как они ревели, а он съел кусок и сказал, что это лучший торт в его жизни.

Камеры ловят каждое слово.

– А теперь, – Соколов достает плитку темного шоколада, перец чили и те самые апельсины, – приготовим десерт. Острый шоколадный мусс с апельсином и перцем.

Мельников хмурится.

– Перец? В десерте?

– Ваша жизнь слишком горькая и строгая, Сергей Викторович, – Соколов начинает растапливать шоколад на водяной бане. – Добавим немного огня и сладости. Видите, шоколад – это основа, как ваш бизнес. Апельсин – это неожиданность, то, что вас удивляет. А перец…

Он бросает щепотку чили в миску.

– Перец – это риск. Без него скучно.

Я стою у стены, наблюдаю. Сначала думаю: «Ну и что? Чистить апельсин? Готовить мусс? Это же цирк».

Но потом смотрю на Мельникова. Он режет апельсины под руководством Соколова, и на его лице – впервые за весь вечер – появляется что-то живое. Не просто улыбка. Интерес. Он вовлечен.

– Вы умеете быть сильным, – говорит Соколов, помешивая шоколад. – Все знают, что вы умеете добиваться своего, контролировать ситуацию. Но настоящая сила, Сергей Викторович, – это позволить себе быть смешным. Нелепым. Сладким.

Мельников замирает с ножом в руке.

– Я… не думал об этом так.

– А стоило бы. – Соколов пробует мусс, кивает. – Попробуйте.

Мельников берет ложку. Пробует. И смеется. Настоящий, громкий смех.

– Острый! Но… вкусно.

– Вот видите? – Соколов подмигивает в камеру. – Жизнь интереснее, когда в ней есть перец.

Я смотрю на них и чувствую, как что-то переворачивается внутри. Этот человек – Соколов – только что сделал то, о чем я мечтала. Он вытащил настоящую историю из ледяного робота. Не через давление, не через агрессивные вопросы. Через апельсин и шоколад.

«Вот как он работает с людьми, – думаю я, не отрывая от него взгляда. – Я хотела быть журналисткой ради этого. Докопаться до правды. А у него это получается играючи».

Соколов поворачивается, ловит мой взгляд и снова подмигивает.

И я чувствую, как внутри что-то щелкает.

Это не просто кухонный плейбой из таблоидов. Это человек, который умеет переворачивать других. Видеть их насквозь. И менять.

И это пугает меня больше, чем должно.

Как только камеры выключаются, в студии взрывается ликование.

– Гениально! – Игорь хлопает в ладоши. – Мельников раскрылся! Это золото, чистое золото!

Оператор показывает большой палец вверх. Ассистенты переглядываются с довольными улыбками. Даже охранники Мельникова выглядят чуть менее угрюмыми.

Сам Мельников пожимает руку Соколову.

– Спасибо, – говорит он. – Не ожидал, что… что это может быть интересно.

– Всегда рад, – Соколов улыбается своей фирменной улыбкой.

Я стою в стороне, собираю использованные салфетки, и думаю: «Ну вот. Худшее позади. Может, этот день не такой уж провальный».

Как же я ошибалась.

Мы выходим из ресторана уже в сумерках. Съемочная группа разбредается по машинам, Мельников уезжает со своими охранниками. Игорь что-то обсуждает с оператором, Соколов стоит у входа, проверяет телефон.

А потом из-за угла выныривает та самая туша.

Амбал. Парень бывшей пассии Соколова.

Все происходит за секунды. Он делает два шага, замахивается.

– Эй! – кричу я, но слишком поздно.

Толчок. Резкий, сильный. Соколов отлетает назад, пытается удержать равновесие, выставляет руку. Падает на асфальт.

И я слышу хруст.

Противный, сухой звук, от которого сводит зубы.

– Твою мать! – рявкает охранник Мельникова, который еще не успел уйти, и бросается к амбалу. Через мгновение их уже двое, заламывают ему руки, прижимают к стене.

Игорь подбегает к Соколову.

– Артем! Артем, ты как?!

Соколов поднимается, держась за левую руку. Пальцы на ней вывернуты под странным углом. Указательный распух и покраснел.

– Да ладно, – говорит он, ухмыляясь, хотя я вижу, как у него дергается мышца на скуле. – Не впервой.

– НЕ ВПЕРВОЙ?! – взвивается Игорь. – У тебя завтра съемки! ЗАВТРА! Как ты будешь готовить с вывернутой рукой?! Как я это зрителям объясню?!

– Скажешь, что я боролся с медведем, – Соколов пытается согнуть пальцы и морщится. – Для рейтинга.

– Это не смешно! – Игорь хватается за голову, смотрит на съемочную группу. – Кто-то должен отвезти его в травмпункт! Немедленно!

Молчание. Оператор делает вид, что проверяет аппаратуру. Ассистенты резко находят важные дела в телефонах.

– Серьезно?! – Игорь оглядывает всех. – НИКТО?

Еще одна пауза.

А потом взгляд продюсера останавливается на мне.

– Крылова.

У меня внутри все сжимается.

– Я?

– Раз уж ты так хорошо умеешь его останавливать, – в голосе Игоря звенит сарказм, – вот и сопроводи нашу звезду. Убедись, что он не сбежит из больницы и не устроит там еще одну драку.

– Но я…

– Это не просьба, Крылова. Это твоя работа.

Мы едем в машине. Я за рулем каршеринга, Соколов рядом, держит руку на коленях. Молчит, смотрит в окно. В салоне пахнет его одеколоном и чем-то еще – адреналином, что ли.

– Держалась на мне, как коала, – вдруг говорит он, не поворачивая головы, – а теперь будешь держать за ручку в приемном покое?