Рот я всегда ощущала как мир: небесный свод, пещера, ущелье, бездна. Я всегда переводила тело в душу (развоплощала его!), а «физическую» любовь — чтоб ее полюбить — возвеличила так, что вдруг от нее ничего не осталось. Погружаясь в нее, ее опустошила. Проникая в нее, ее вытеснила. Ничего от нее не осталось, кроме меня самой: души (так я зовусь, оттого — изумление: именины!).
Любовь ненавидит поэта. Она не желает, чтоб ее возвеличивали (дескать, сама величава!), она считает себя абсолютом, единственным абсолютом. Нам она не доверяет. В глубине своей она знает, что не величава (потому-то так властна! {220}), она знает, что величие — это душа, а где начинается душа, кончается плоть. Чистейшая ревность, Райнер. Та же, что у души к плоти. И я всегда ревновала к плоти: как воспета! История Паоло и Франчески — маленький эпизод. Бедный Данте! — Кто еще помнит о Данте и Беатриче? Я ревную к человеческой комедии [1042]. Душу никогда не будут любить так, как плоть, в лучшем случае — будут восхвалять. Тысячами душ всегда любима плоть. Кто хоть раз обрек себя на вечную муку во имя одной души? Да если б кто и захотел — невозможно: идти на вечную муку из любви к душе — уже значит быть ангелом. Нас обманно лишили целого ада! (…trop pure provoque un vent de dédain {221}) [1043].
Почему я говорю тебе все это? Наверное, из страха, что ты увидишь во мне обыкновенную чувственную страсть (страсть — рабство плоти {222}). «Я люблю тебя и хочу спать с тобою» — так кратко дружбе говорить не дано. Но я говорю это иным голосом, почти во сне, глубоко во сне {223}. Я звук иной, чем страсть. Если бы ты взял меня к себе, ты взял бы les plus déserts lieux {224}. Всё то, что никогда не спит, желало бы выспаться в твоих объятьях. До самой души (глубины) {225} был бы тот поцелуй. (Не пожар: бездна.)
Je ne plaide pas ma cause, je plaide la cause du plus absolu des baisers {226}.
_____
Ты все время в разъездах, ты не живешь нигде и встречаешься с русскими, которые — не я. Слушай и запомни: в твоей стране, Райнер, я одна представляю Россию.
Кто ж ты все-таки, Райнер? Не немец, хотя целая Германия! Не чех, хотя родился в Чехии (NB! в стране, которой еще не было, — это подходит!), не австриец, потому что Австрия была, а ты — будешь! Ну не чудесно ли? У тебя — нет родины! Le grand poète tchécoslovaque {227} — так писали парижские журналы. Значит, Райнер, в конце концов, ты — словак? Смеюсь!
Райнер, вечереет, я люблю тебя. Воет поезд. Поезда это волки, а волки — Россия. Не поезд — вся Россия воет по тебе, Райнер. Райнер, не сердись на меня или сердись сколько хочешь — этой ночью я буду спать с тобой. В темноте — разрыв; оттого что звезды, я убеждаюсь: окно. (Об окне я думаю, когда думаю о тебе и себе, — не о постели.) Глаза мои широко раскрыты, ибо снаружи еще черней, чем внутри. Постель — корабль, мы отправляемся в путешествие.
…mais un jour on le vit plus.
Le petit navire sans voiles.
Lassé des océans maudits,
Voguant au pays des étoiles —
Avait gagné le paradis {228}.
(детская песенка из Лозанны) [1044].
Можешь не отвечать мне — целуй еще.
М.
О праве и правоте [1045]. «Природа тоже неестественна» (Гёте), видимо, это ты и имел в виду! [1046] (Природа: право.)
Les déserts lieux {229} я получила в подарок от Бориса и дарю их тебе [1047].
Впервые — Дружба народов, 1987. № 9. С. 229 230. СС-7. С. 68–71. Печ. по: Небесная арка. С. 99–102.
93-26. Б.Л. Пастернаку
4 августа 1926 г., St. Gilles-sur-Vie (Vendée)
Дорогой Борис. Твое письмо зв<учит> как тяж<елый> вздох облегчения — отсекли руку и слава Богу: больше не будет болеть. Я у тебя наболела, наболевание шло возрастая, наконец — конец. Борюшка, как ты целен, как похож на себя в жизни, как точно переведен со <вариант: из> стихов! Зна́чимость исключительно внутреннего, отс<ечение> внешнего даже как повода. Полнейшая внешняя бессобытийность. Наша встреча — что́ это? Любое твое четверостишие, где, что и как произошло неизвестно, только ясно что всё и именно так, как полное всё (недели<мое>!) происходит.
Нынче, идя на рынок (всё думала о тебе), точное определение лирики и эпоса: лирика внешнее переводит на внутреннее (в себя! погружение), эпос — внутреннее на внешнее (из себя, чтоб жило вне). Ты лирик, Борис, каких свет не вид<ывал> и Бог не создавал. Ты сведение всех слоев внутреннего — на нижний, нижайший, начальный — бездны. (Не сочти за письмо, — итог.)
Святополк-Мирский сам тебе напишет, он медленный, бессловесный, безотзы́вный, глухой. Пока — одну его фразу: «У меня впечатление, что это насилие. Как и Спекторский впрочем» [(которого очень любит). «Родился человек лириком, а эпос не дает спать». (От ПИСЕМ в ужасе, как я.)] Это насилие есть уже в Высокой болезни.
Борис, брось фабулу (кончай 1905 г.!), фабула ниже тебя, не только несв<ободой>, но сама по себе несравн<енно> нижайшее —. Фабула — швы («как связать?»). Ты не развязан, разверзт. Это усилие (насилие) никогда не вознаградит тебя. Где вещи — (Dinge) — великоле<пно>, где люди — слабо. Твоя единица дел<ения> мира не человек. Вещи тебя слуш<аются>, люди говорят сами. Ты настолько не человек (божественен, божеств<енен> с первого дня по седьмой — какое снижение), настолько третий (с первого по четвертый) день, что каждый сценарист заткнет тебя за пояс. Фабула презренна, фабула для меня средство, проба сил, только моя сила ею соблазн<яется>. <Вариант: Фабула — после седьмого дня (грехопадения) трудолюбие.> Для меня — почти насилие, для тебя — сверхнасилие, грубость да будет искуплена точностью — изнасилование твоей сущности. Не надо событий. Бытие бессобытийно, события — дроби, бытие — то и там, где все события уже (сразу) произошли. История Франции до конца мира в четверостишиях Нострадамуса [1048]. Ты, когда пишешь, сразу, одним жестом без первой и последней строки кладешь стихотворение на бумагу. Ты весь таков. Ты целен как взрыв.
Борис, alles rächt sich {230}: тебе нет дела до людей. До товарной станции — да. Через тебя говорят вещи, ты одержим Ding. (Как Рильке, никогда не написавший ни одной поэмы. Еще соотв<етственней> его странная, родственно-странная проза.) Ты думаешь, Рильке бы не мог? Думаю (он внутренне старше тебя), он сразу, не убедившись что не может, не захотел. Что́ не мочь! Воля хочет, а вся сущность не хочет.
Ты пишешь о воле, каком-то волевом шаге, добровольном и чистосердечном. Так пишут приговоренные, не желающие умирать от руки (пал<ача>), сам захотел. Кто тебя приговорил, Борис? Думаю — этим волевым шагом (кажется знаю его, вне личн<о>) ты проводишь между нами единственную черту, которой мне здесь — к тебе — не перешагнуть.
Если это то, что я думаю, буду ждать Царства Небесного.
Ты знаешь, я всегда бледн<ая>, у меня вчера весь день лицо горело — от какого-то отч<аянного> под<ъема>, как от реш<ения> <под строкой: от не проливающихся слез> даже сквозь загар, от сознания непоправимой конечности твоего письма. Ты со мной исстрадался. Я — твоя и ты меня не вид<ишь>, я с тобой — и за тридевять земель. Ты хочешь за́ руку, надо браться за ручку.
