«Среди ближайших сотрудников в редакции Верст есть евреи…» Тут кончается ваше письмо и начинается мое.
Когда редактора — счетом три и имена их: Сувчинский, Святополк-Мирский и Эфрон, ссылка на редакторов-евреев естественно относится к последнему. Итак:
Сергей Яковлевич Эфрон
— довожу до вашего сведения —
Сергей Яковлевич Эфрон родился в Москве [1270], в собственном доме Дурново, Гагаринский пер<еулок> (приход Власия).
Отец — Яков Константинович Эфрон, православный, в молодости народоволец [1271].
Мать — Елисавета Петровна Дурново [1272].
Дед — Петр Аполлонович Дурново, в молодости гвардейский офицер, изображенный с Государем Николаем I, Наследником Цесаревичем и еще двумя офицерами (один из них — Ланской) [1273] на именной гравюре, целой и поныне. В старости — церковный староста церкви Власия.
Мой муж — его единственный внук [1274].
Детство: русская няня, дворянский дом, обрядность [1275].
Отрочество: московская гимназия, русская среда.
Юность: женитьба на мне, университет, военная служба, Октябрь, Добровольчество.
Ныне — евразийство [1276].
Если сына русской матери и православных родителей, рожденного в православии, звать евреем — 1) то чего же стоят и русская мать и православие? — 2) то как же мы назовем сына еврейских родителей, рожденного в еврействе — тоже евреем?
Ходасевич, говорящий об одном из редакторов, носящем фамилию Эфрон, был… точнее.
Делая С<ергея> Я<ковлевича> евреем, вы оба должны сделать Сувчинского [1277] — поляком, Ходасевича — поляком [1278], Блока — немцем (Магдебург) [1279], Бальмонта — шотландцем [1280], и т.д.
Вы последовали здесь букве, буквам, слагающим фамилию Эфрон — и последовали чисто-полемически, т.е. НЕЧИСТО — ибо смеюсь при мысли, что вы всерьез — хотя бы на одну минуту — могли счесть С<ергея> Я<ковлевича> за еврея.
Вы — полемические побуждения в сторону — оказались щепетильнее московской полиции, на обязанности которой лежала проверка русского происхождения всякого юноши, поступавшего в военное училище, — и таковое происхождение — иначе и быть не могло — за С<ергеем> Я<ковлевичем> — признавшей.
Делая С<ергея> Я<ковлевича> евреем вы 1) вычеркиваете мать 2) вычеркиваете рожденность в православии 3) язык, культуру, среду 4) самосознание человека и 5) ВСЕГО ЧЕЛОВЕКА.
Кровь, пролившаяся за Россию, в данном случае была русская кровь и пролита была за свое.
Делая С<ергея> Я<ковлевича> евреем, вы делаете его ответственным за народ, к которому он внешне — частично, внутренне же — совсем непричастен, во всяком случае — куда меньше, чем я!
_____
Наднациональное ни при чем, с какой-то точки зрения Heine и Пастернак не евреи, но не с какой-то, а с самой национальной точки зрения и чувствования — вы неправы
и не вправе.
Говорите в своих статьях о помесях, о прикровях, и т.д., ссылаться на еврейство «одного из редакторов» я воспрещаю [1281].
Марина Цветаева
P.S. Евреев я люблю больше русских и может быть очень счастлива была бы быть замужем за евреем, но — что делать — не пришлось.
Впервые — Revue des Études slaves. С. 211–212. СС-7. С. 184–185. Печ. по СС-7.
17-27. C.H. Андрониковой-Гальперн
Bellevue (S. et О.)
31, Boulevard Verd
22-го марта 1927 г.
Дорогая Саломея,
Забыла вчера две важных вещи:
1) Надо мной висит зуб, то есть необходимость вставить. Помните, Вы говорили о зубном враче, могущем начать без залога и ждать несколько времени. Если все это так — вот моя просьба: позвоните ему и попросите назначить возможно скорее, и, по назначении, сообщите мне вместе с адресом и какими-нибудь топографическими данными. Поеду, видно, одна, С<ергей> Я<ковлевич> болен надолго.
Да! и предупредите его, пожалуйста, что уплачу после вечера, в середине апреля. Чтобы мне уже придти на готовое (NB! его огорчение).
Второе.
Помните, Вы говорили, что у Вас есть шкаф и, кажется, столик. Если это мне не помни́лось, можно ли их будет взять, то есть когда, в какие часы кто-нибудь дома и бывает ли дом безлюден? Дело в том, что, кажется, из загорода ездят такие messagers {280}, за поручениями, сравнительно доступные. Нужно знать, когда можно ему назначить.
_____
Милая Саломея, хотите разгадку — полу-трагедии, Вашей и моей? Вас всегда будут любить слабые, по естественному закону тяготения сильных — к слабым и слабых — к сильным. Последнее notre cas {281}, в нас ищут и будут искать опоры. Сила — к силе — редчайшее чудо, на него рассчитывать нельзя.
Слабость, то есть: ЧУТЬЕ, многообразие, созерцательность и — невозможность действия. Слабость как условность, конечно, слабость — как, может быть, сила в других мирах, но в этом, любимом Вами и нелюбимом мною, конечно — слабость: неумение (нехотение?) жить. В нас любят ЖИЗНЬ. Даже во мне.
А полу-трагедия — потому что любовь — мно-ого! — полжизни, о, гораздо, неизмеримо меньше.
Целую Вас и очень люблю.
МЦ.
<Приписка па полях:>
Поздравляю Вас с падением Шанхая. С<ергей> Я<ковлевич> говорит, что это хорошо, п<отому> ч<то> наши войска… [1282]
Впервые — ВРХД. 1983. № 138. С. 170–171 (публ. Г.П. Струве). СС-7. С. 104–105. Печ. по СС-7.
18-27. В Комитет помощи русским ученым и журналистам в Париже [1283]
<От> Марины Ивановны Цветаевой-Эфрон
Прошение
Покорнейше прошу Комитет не отказать выдаче мне пособия, в котором очень нуждаюсь.
М. Цветаева-Эфрон
25-го марта 1927 г.
Bellevue (S. et O.)
31, B<oulevar>d Verd
Впервые — СС-6. С. 663. Печ. по копии с оригинала, хранящегося в архиве BDIC.
19-27. С.В. Познеру
Bellevue (S. et О.)
31, Boulevard Verd
25-го марта 1927 г.
Милый Соломон Владимирович,
Вновь обращаюсь к Вам с большой просьбой поддержать мое ходатайство о выдаче мне пособия с вечера.
Если будут говорить, что я устраиваю вечер [1284] — знайте, что это вечер на ТЕРМ, в маленькой студии всего на 100 человек.
Так уж сладилось, что я всегда Вас — все о том же — прошу!
До свидания, сердечный привет Вам и Вашим.
МЦ.
Впервые — СС-7. С. 188. Печ. по тексту первой публикации.
20-27. C.H. Андрониковой-Гальперн
Bellevue (S. et O.)
31, Boulevard Verd
26-го марта 1927 г., суббота.
Милая Саломея.
Хотите и можете ли — в понедельник? (Совместное нашествие Св<ятополк->М<ирского>, С<ергея> <Яковлевича> и меня.)
Во вторник С<ергей> Я<ковлевич> занят, в среду занята я, четверг — канун переезда, пятница — переезд и первый день.
Остаются понедельник и суббота.
Если в понедельник, две просьбы: 1) известите Мирского, что это моя единственная возможность скоро повидаться с ним, ибо дома переезд и разгром, 2) известите Путермана [1285], чтобы был у меня определенно во вторник — звала его либо в понедельник, либо во вторник — почитать стихи.
