Так что — кажется главная моя, да нет — единственная моя радость с людьми — беседа — отпадает.

Окончательно переселилась в тетрадь.

_____

Муру через 2 недели год ^[1191], сниму и пришлю. Кругломордый, синеглазый, в больших локонах. Аля — еще чуть-чуть и с меня, но переменилась мало, совсем не повзрослела. С<ергей> Я<ковлевич> измотан и измаян, глотает мышьяк и еще что-то, но мало помогает.

_____

О Рильке в другой раз. Германский Орфей ^[1192], то есть Орфей, на этот раз явившийся в Германии. Не Dichter — (Рильке) — Geist der Dichtung ^{266}.

_____

Да! Очень прошу Вас, дорогая Анна Антоновна, — если действительно состоится лекция обо мне М<арка> Л<ьвовича> С<лонима> — запомните возможно точнее, ведь это нечто вроде эпилога, нет, — некролога: целой долгой дружбы ^[1193]. Мне хочется знать, хорошо ли он знает — что́ потерял?

А о нем над гробом — хорошо сказали. Ребенок над разбитой игрушкой, с той разницей, что раньше сам ломал, а эта — сама сломалась ^[1194]. Что ломал-то — старые, а сломалась-то — новая!

Он совершено бездушный человек, бездушие беру не как порок, а как изъян ^{267} (не́ данное). Только двоих таких и знала. Первого сочла за ангела, второго за героя (да, да), оба оказались — просто — формой ^[1195].

С<лонима> я знаю лучше чем кто-либо.

Не забудьте, дорогая Анна Антоновна, возможно точнее, в его выражениях! — запомните лекцию. Просто, тут же запишите — что́ понравится. Это для меня проверка — очень любопытного, ибо совсем непонятного явления: полного подобия души — при полном отсутствии ее. А может быть — словесная душа? Не знаю.

_____

Мой тот свет постепенно заселяется: еще Рильке! А помните штейнеровское:

Auf Wiedersehen! ^{{268} [1196]}

_____

Нежно целую Вас, хочу к Вам в Прагу. Самый сердечный привет Вашей матушке и Августе Антоновне от всех нас.

Пишите.

М.Ц.

P.S. Корзина всё здесь: теперь из Парижа в Bellevue (15 мин<нут>! — едет две недели!)

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 47–48 (с купюрами). СС-6. С. 353–354. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 54–56.

5-27. Е.А. Черносвитовой

<Около 15 января 1927 г.> ^[1197]

Дорогой друг; отвечаю Вам под непосредственным ударом Вашего письма ^[1198].

О смерти Рильке я узнала 31-го, под Новый год, от случайного знакомого ^[1199], и как-то ушами услышала, как-то ушами, т.е. мимо ушей. Осознание пришло позже, если можно назвать осознанием явления — действенное и вызывающее непризнание его. Ваше письмо застает меня в полном (и трудном) разгаре моего письма — к нему ^[1200], невозможного, потому что нужно сказать всё. Этим письмом с 31 декабря — живу, для него бросила «Федру» (II часть «Тезея», задуманного как трилогия — но из суеверия ———). Это письмо, похоже, никогда не кончу, потому что когда «новости» изнутри… Еще останавливает меня его открытость (письма). Открытое письмо от меня — ему, (Вы знали его и, может быть, узнаете меня.) Письмо, которое будут читать все, кроме него! Впрочем, может быть, отчасти сам его пишет — подсказывает. Хотите одну правду о стихах? Всякая строчка — сотрудничество с «высшими силами», и поэт — много, если секретарь! — Думали ли Вы, кстати, о прекрасности этого слова: секретарь (secret ^{269})?

Роль Рильке изменилась только в том, что, пока жил, сам сотрудничал с — , а теперь — «высшая сила».

— Не увидьте во всем этом русской мистики! Речь-то ведь о земных делах. И самое небесное из вдохновений — ничто, если не претворено в земное дело.

Очень важно для меня: откуда у Вас мой адрес? Из Bellevue ему писала всего раз — открытку, адреса не было, на Muzot ^[1201]. На последнее мое письмо (из Вандеи) он не ответил, оно было на Ragaz, не знаете, дошло ли оно? Еще: упоминал ли он когда-нибудь мое имя, и если да, то как, по какому поводу? Еще не так давно я писала Борису Пастернаку в Москву: «Потеряла Рильке на каком-то повороте альпийской дороги…» ^[1202]

_____

Теперь — важнейшее: Вы пробыли с ним два месяца, а умер он всего две недели назад. Возьмите на себя огромное и героическое дело: восстановите эти два месяца с первой секунды знакомства, с первого впечатления, внешности, голоса и т.д. Возьмите тетрадь и заносите — сначала без системы, каждое слово, черту, пустяк. Когда будете записывать последовательно, — все это встанет на свое место. Ведь это еще почти дневник — с опозданием на два месяца. Начните тотчас же. Нет времени днем — по ночам. Не поддавайтесь священному, божественному чувству ревности, отрешенность (от я, мне, мое) — еще божественнее. Вспомните книгу Эккермана, единственную из всех дающую нам живого Гёте ^[1203].

_____

Боюсь, что, получив мифологию ^[1204], буду плакать. Пока — ни одной слезы: времени нет, места нет (всегда на людях), а может быть, по чести, охоты нет: неохота — есть. Плакать — признать. Пока не плачу — не умер.

Я никогда его не видела, и для меня эта потеря — в духе (есть ли такие?!). Для Вас потеря бывшего, для меня — небывшего. Потеря Савойи с ним — куда никогда не поеду, — провалившейся 31 декабря со всеми Альпами — сквозь землю… На некоторые места карты не хочу смотреть — как вообще ни на что.

Ко всему этому присоедините, что не принадлежу ни к одной церкви…

Впервые — Новый мир. 1969. № 4. С. 199, опубликовано по тексту, восстановленному А. Эфрон по черновой тетради М. Цветаевой. СС-7. С. 182–183. Печ. по: Небесная арка. С. 117–118.

6-27. Б.Л. Пастернаку

<Январь 1927 г.>

Борис. Странно, что все это — вторично. То письмо помнишь из Чехии? ^[1205] И свои слезы. И свой восторг: отец сказал, что жив.

Сейчас слезы. Жди восторга: Отец скажет, что жив! <вариант: Отцовского слова>

Еще одно: с содроганием поняла, что вещь о нас двоих «Попытка комнаты» — не о нас, а о <пропуск одного слова>. Пиша ее, не понимала: почему так жутко (ожидание явления). И горевала: почему — все-таки — нелюбовно. Перечти Элегию ^[1206]: дважды поймешь.

О Борис, Борис! Вся поэма — пророчество! Конец страшен.

Нам не то с тобой на роду.

Начинаю вживаться в весть. Отовсюду — зн<аки> и зовы.

Впервые — Души начинают видеть. С. 282. Печ. по тексту первой публикации.

7-27. C.H. Андрониковой-Гальперн

Дорогая Саломея!

Мольба об иждивении. В этом месяце — туго, потому что не напечатала ни одной строки. Если можно, вышлите: под угрозой газа и электричества.

_____

Тщетно ждала Вашего письма и приезда — помните, хотели? Часто хотела писать сама — причина неприезда та же: нежелание, чтобы Вас не было дома, нежелание, чтобы Вы были дома — с другими. Давайте сговоримся. Что скажете о следующем вторнике (15-го)? Хотите — Вы ко мне? Впрочем, как захочется, у Вас свободнее, но у меня увидели бы Мура, которому 1-го исполнилось 2 года («ДЖА» «ГУОДа»).

Целую Вас и люблю.

МЦ.

Bellevue (S. et О.)

31, B<oulevar>d Verd

8-го февр<аля> 1927 г.

Впервые — СС 7. С. 102–103. Печ. по тексту первой публикации.

8-27. Б.Л. Пастернаку