Чешское иждивение. Я всегда удивлялась, за что мне дают. Если бы кто-нибудь из них любил мои стихи — да, или меня лично — да, но так, вообще, на веру… Таинственно. Я знаю себе цену: она высока у знатока и любящего, нуль у других, ибо (высшая гордость) не «держу марки», предоставляю держать — мою — другим.

Для настойчивости в просьбах нужны — наивность, цинизм, бесстыдство: нужно поверить в то, что ты — для Чехии напр<имер> — фигура, поэт, для обществ<енных> деятелей — ценность, поверить в целый ряд несообразностей и внушить их другим. Или же: прикинуться дурачком, убогоньким, нищеньким: «по-о-дайте, Христа ради!»

Для первого я слишком скромна, для второго — слишком я, в обоих случаях — ТРЕЗВА.

Поэтому, и днесь и впредь, мои просьбы неубедительны: застенчивы, юмористичны (чего не прощают!), иногда — прямолинейны (что отталкивает), всегда своеобразны, т.е. с печатью моего образа, который сильным мира сего не нравится. Начинаю прошение — просыпается мысль, юмор, «игра ума». Если два раза «что́» или два раза «бы» — беру другой лист, не нравится, хочется безукоризненной формы, привычка слуха и руки.

Мне бы нужно списывать свои прошения, тогда бы они удовлетворяли и — удовлетворялись.

«Умираю с голоду» — «голодная смерть» — «страдаю общим малокровием» — не могу. Безвкусно, преувеличенно, грубо, неправдоподобно, не я. Я: «Несколько стеснена»… «жизненные условия тяжелы — как и полагается, впрочем» — и дело уже провалено: обобщение, убивающее частный (мой) случай. — Voila ^{253} —

_____

Если бы г<осподин> Г<ирса> был одной с Вами и со мной породы, это письмо было бы лучшим, ибо — вопль сердца! Но… это неправдоподобно, посему прилагаю другое письмо… которое буду сочинять час.

_____

О нас всех: Поездка С<ергея> Я<ковлевича> — сейчас — расстроилась. Поиски квартиры, устройство на́ зиму, II № Вёрст. Поедет, думаю, в начале декабря и к Вам не только «зайдет», но встречи с Вами и Вашими ждет и ей горячо радуется.

Квартира снята, — в 15 мин<утах> поездом от Парижа. Meudon. Лес. Отдельно садик для Мура. Жить мы будем с одной вшенорской семьей ^[1107], дом пополам. Так легче. Адрес пришлю на днях. Нынче 24-ое, выезжаем, д<олжно> б<ыть>, 1-го — 2-го. Тотчас же по получении от С<ергея> Я<ковлевича> точного адреса, пришлю Вам — еще отсюда.

Франц<узские> хозяйки не лучше чешских, гораздо хуже: уезжая надо лакировать шкафы и кровати, этого со мной в Чехии — да и нигде — не было. Грозят агентами и жандармами. Неизвестно за что. Очевидно, простое желание выжать из последних иностранцев (мы здесь последние, как были — первые) последнюю копейку.

Мур хорошо ходит и бегает, живой, ловкий, бесстрашный, лезет в море, как в ведро, и в ведро, как в море. Говорит мало, но понимает всё. Аля выросла, похудела, похорошела. В Париже будет учиться в школе рисования Добужинского и Билибина ^[1108]. Лучше чем гимназия, — и призвание и будущий заработок.

В письме с адресом будет — милая Анна Антоновна, приходите в ужас! — просьба о корзине, которая нам очень нужна. Мур из всего вырос, а там и чулки, и штаны, и пальто, — все чешские подношения.

_____

Теперь, дорогая Анна Антоновна, давайте помечтаем. Вы непременно должны к нам приехать в Мёдон, погостить, посмотреть Париж. Хорошо бы на Рождество. Я знаю, что поездка дорога, но… раз в жизни! Вся устрашающая <?> Парижа отпадает — Вы будете за́-городом, Париж только по желанию, но — совсем близко, рядом, поезда ходят через кажд<ые> полчаса.

Давайте осуществим. Побываем с Вами в Версале, и в Фонтенбло, и в Музеях, и на набережных Сены, — Чудно? — Могли бы приехать с С<ергеем> Я<ковлевичем> (думаю — в Прагу поедет в начале декабря), а обратно, в Прагу, — вторая мечта! — со мной.

Страшно хочу в Прагу. Устроили бы мой вечер в Едноте, Вы бы меня познакомили с чехами, которых я совсем не знаю, побродили бы по Праге, словом — было бы чудно. Погостила бы у Вас неделю — 10 дней. Наговорились бы.

Кроме того, я человек трудовой, мне — лишь бы стол. Вашей жизни бы я не мешала, меня «развлекать» не нужно.

Ах, как было бы чудно!

На поездку я бы наработала и, м<ожет> б<ыть> немножко заработала бы — вечером — в Праге. Притянуть чехов, а? Женские круги всегда отзывчивые?

Так оправдан был бы обратный билет. Все русские бы на меня пошли, а их у Вас ведь еще немало?

Ответьте — что́ думаете.

Прага — в письме для Г<ирсы> этого не напишу — мой любимый город. Недавно видела открытку с еврейской синагогой — сердце забилось. А мосты! А деревья? Вспоминаю как сон.

_____

Денежные дела плохи. За́ лето ничего не печатала (написала три небольших поэмы: С МОРЯ, ПОПЫТКА КОМНАТЫ, ЛЕСТНИЦА, — последняя пойдет в Воле России ^[1109]), с Соврем<енными> Записками разошлась совсем, — просят стихов ПРЕЖНЕЙ МАРИНЫ ЦВЕТАЕВОЙ, т.е. <19>16 года. Недавно письмо от одного из редакторов: «Вы, поэт Божьей милостью, либо сознательно себя уродуете, либо морочите публику». Письмо это храню. Верх распущенности. Автор — Руднев ^[1110], бывший московский городской голова. Вы наверно его знаете, бывает в Праге, правый эсер.

Кончаю, чтобы приняться за то письмо. Буду писать крупно и ясно, такого (т.е. моего) почерка Г<ирса> не поймет.

Целую Вас нежно и бесконечно благодарю за любовь и память.

М.Ц.

Посылаю Вам одну книгу Вёрст. Нынче же.

Только-что закончила второе письмо. Не перепутайте, давая!

Прочтите оба Вашим и напишите впечатление.

P.S. В письме для Г<ирса> ничего не врала.

Впервые — Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 43–45 (с купюрами). СС-6. С. 349–352. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 44–48, с уточнением по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2009. С. 67–69.

К письму приложена открытка с видом медонского леса. Текст на открытке:

— Вот куда я Вас зову (В пяти минутах от нас.)

Весь парк расположен террасами. Есть плюшевые стены, похожие издалека, вернее, свысока — на черные пруды. Есть, замурованные наглухо, бывшие увеселительные павильоны. Есть тишина. На нее Вас зову!

Счастливых праздников!

Был ли снег в Сочельник?

МЦ

(Письма к Анне Тесковой, 2009. С. 69–70).

106-26. A.A. Тесковой

St. Gilles, 24-го сент<ября> 1926 г.

Дорогая Анна Антоновна ^[1111],

Простите, что так долго Вам не писала. Виной — переписка большой драматической поэмы Тезей, 1-ой части трилогии, написанной в Чехии. в<19>24 г. ^[1112]

Переписываю на всякий случай, потому что еще не знаю, где пойдет. А поместить надо — с прекращением чешской стипендии совсем обнищали. Летом ничего не печатала, — все журналы отдыхали. На обратный путь придется занимать по 20 фр<анков> у знакомых. Дадут, как всегда, самые бедные. Так, в августе, когда нам было так плохо (прекращение стипендии), нам сразу прислали по 100 фр<анков> двое сережиных приятелей, бывших чешских студентов, один — маляр, другой — шофер на грузовике. От богатых ждать нечего, им самим нужно.

В нынешней нищете своей я неповинна, — работала как никогда. Три поэмы за́ лето и переписанный, т.е. подготовленный и местами за́ново написанный, Тезей. Кроме того — вся работа по дому на мне: кухня, стирка, починка, заботы о Георгии, который не только ходит, но бегает — и бегает всюду, нужно непрестанно следить. В меня, очень живой.

С ужасом думаю о долгах лавочникам. Здесь манера — приходить на дом за заказом и предлагать, даже навязывать. Сколько раз просила: «нет денег, не приходите!» — «Vous payerez après»! ^{254} (Чем?!). Впрочем, кредит нас в свое время спас, был месяц полного нищенства, все наличное уходило на молоко и хлеб.