Я подняла смятую записку и осторожно разгладила её пальцами. А потом — хоть и знала, что это безумие — понюхала бумагу. Иррациональная надежда: вдруг остался его запах? Но пахло только чернилами и холодом. Я аккуратно положила записку в небольшую стеклянную шкатулку, где хранила самые важные мелочи, и закрыла крышку.

И в тот самый момент, когда комната окутала меня своей тишиной, я подумала — это, наверное, снова мне снится. Ведь с того самого дня, когда он исчез, я упорно убеждала себя, что всё это — лишь сон.

Я закрыла глаза, легла в кровать и позволила себе погрузиться в эту иллюзию. В сон, где, может быть, он всё ещё ждёт меня. Где мы ещё можем быть вместе. Потому что иногда реальность слишком горька, и только во снах можно найти искру надежды.

Глава 32

Вероника

Даня стоял у моей кровати, прислонив ладони друг к другу в жесте мольбы, с тем самым жалостливым выражением лица, на которое невозможно сказать «нет».

— Ну, Никусик, — он сделал шаг вперёд, как будто собирался взять меня штурмом. — Это не официальное свидание. Просто... встреча. Ты будешь просто рядом.

Я закатила глаза, откинувшись на подушку.

— Даня, я не хочу быть третьей ногой на твоём романтическом ужине.

— Ты не третья нога! — он плюхнулся рядом на кровать, отчего я чуть не слетела. — Ты моя лучшая подруга, которая обязана посмотреть, что она из себя представляет. Вы же, девушки, лучше друг друга чувствуете.

Я приподняла бровь.

— А если она мне не понравится?

— Тогда ты кивнёшь мне три раза, и я скажу, что у меня внезапный приступ аппендицита.

Я фыркнула.

— Ты же месяц с ней общаешься. Разве не разобрался?

— В переписке все кажутся нормальными, — проворчал он. — А вживую — вдруг она носит полоску с клеткой? Или смеётся, как чайка?

Я рассмеялась, глядя на активную жестикуляцию друга.

— Ладно. А Лиля и Глеб?

— Они уже согласились! — Даня почти подпрыгнул от восторга. — Мы идём в «Белого кролика», там классные коктейли.

Я вздохнула.

— Хорошо. Но я не обещаю, что буду весёлой.

— Тебе и не надо, — он потрепал меня по волосам. — Просто будь там.

Начало марта. Весна наконец вступала в свои права — неуверенно, с каплями на карнизах, с промозглым ветром, всё ещё пробирающим под куртку, но уже пахнущим чем-то новым, живым, тем, что зовут пробуждением. Это было, пожалуй, самое прекрасное время для того, чтобы влюбляться — чем, кажется, и занимался Даня, с головой погрузившись в очередное романтическое знакомство.

А у меня… всё было иначе.

Прошёл почти месяц — и он прошёл странно спокойно. Впервые за долгое время внутри не бурлило, не разрывало, не душило. Я не плакала в подушку по ночам, не искала его профиль в соцсетях. Я даже перестала перечитывать последнее сообщение. Нет, не потому что стало легче. Просто устала.

Я словно построила плотину внутри себя — она держала всё: чувства, воспоминания, ожидания. Взамен я стала другой. Появились привычки, которых раньше не было. Я теперь вставала в шесть утра, хотя раньше хронически опаздывала на пары. Не для того, чтобы спалось лучше — наоборот. Сон стал роскошью. Просыпаясь в предрассветной тишине, я выскакивала из постели, надевала худи, леггинсы, кроссовки и выходила на пробежку. Бег по утрам стал моим якорем — чтобы не утонуть в собственных мыслях.

С каждым утром наш ЖК становился всё более оживлёнными. На верхних этажах моего дома зажигались окна — к весне в подъезд начали переезжать люди. В соседней многоэтажке напротив тоже происходило какое-то движение: коробки, свёртки, голоса на лестничной клетке. Кто-то тащил мебель, кто-то устраивал перекуры на балконах. В доме поселилась новая жизнь. Некоторые из новосёлов, как и я, выходили на пробежку — по узким дорожкам вдоль домов, через двор, по тропинке, усыпанной гравием, до ближайшего парка и обратно. Мы кивали друг другу, не зная имён, но уже узнавая лица.

А бег по вечерам был чем-то другим. Способом изнурить себя до полного истощения, чтобы хотя бы на несколько часов провалиться в сон без снов. Без него.

Про Марка я старалась не думать. Я выстроила эту стену внутри — ту самую, из тех, что держат воду весной, когда всё готово хлынуть. Не упоминала его имени, не произносила даже вслух. Не позволяла себе даже мысленно обрисовывать его лицо. Я не держалась за него. Я делала всё, чтобы отпустить. Или хотя бы притвориться.

Но дважды в неделю — по понедельникам и пятницам — всё рушилось. В этих стенах — с закрытыми окнами, со скрипучими стульями и запахом кофе из автомата — я снова проходила свои личные круги ада, а в выходные возрождалась из пепла благодаря друзьям.

«Белый кролик» оказался уютным полутемным заведением с приглушённым светом ламп, низкими кожаными диванами и бархатной тишиной, нарушаемой лишь глухим гулом разговоров. В воздухе пахло мятой и чем-то сладким — может быть, теми сиропами, которые добавляют в коктейли. Где-то на фоне играла медленная джазовая мелодия — саксофон пел тихую, немного грустную историю, переплетаясь с шепотом голосов.

Лиля и Глеб уже сидели в углу у окна — она, как всегда, в своём «боевом» чёрном платье, с идеально прямыми волосами и пронзительным взглядом. Он — в тёмно-синей рубашке, которая выглядела так, будто только что покинула вешалку магазина. Лёгкая небрежность в его облике была, как всегда, тщательно продумана.

— Наконец-то! — Лиля махнула рукой, заметив нас. — Мы уже начали без вас.

— Начали что? — с подозрением спросил Даня, делая шаг к столику.

— Суд над вами за опоздание, — усмехнулся Глеб, поднимая бокал с чем-то рубиновым. — Приговор — ещё один раунд коктейлей.

Я села рядом с Лилей, а Даня замешкался, оглядывая зал — его взгляд нервно скользил по лицам, выискивая одну-единственную.

— Кто эта счастливая, кстати? — спросила я, чтобы немного разрядить обстановку.

— Её зовут Инна, — Даня поёрзал на месте, поправляя несуществующие складки на рукавах. — Мы познакомились на той вечеринке после концерта. Она играет на контрабасе в группе, которая тогда заняла первое место.

— О, музыкантша, — протянула Лиля, приподнимая бровь с лёгким скепсисом. — Надеюсь, адекватная, без утиных губ и силиконового налёта.

— Лиль! — я бросила в неё скомканную салфетку и строго посмотрела.

— Ну а что? Мы должны знать, с кем имеем дело, — она беззлобно пожала плечами, но в глазах читался искренний интерес. — Подходящая ли она партия нашему Данечке, вот что важно. — И, не удержавшись, потрепала его за мягкие кудри. Даня тут же смущённо отмахнулся, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— За месяц я выяснил только то, что она неплохо ко мне относится, а на концерте не шарахалась от моих шуток, — пробормотал он, стараясь вернуть волосам прежний хаотичный порядок.

В этот момент дверь тихо скрипнула. На пороге появилась девушка. Высокая, почти модельной худобы, в коротком розовом пиджаке, идеально сидящем на узких плечах, и в белых джинсах, подчёркивавших длину ног. Но дело было не в одежде. Всё в ней дышало спокойной, почти отстранённой уверенностью. Её походка была лёгкой, но весомой — каждый шаг отмерял пространство, которое она без спроса занимала. Прямая спина, высоко поднятый подбородок.

Её платиновые волосы были идеально выпрямлены и ниспадали на спину тяжёлой, глянцевой волной, могущей составить конкуренцию разве что Лилиным чёрным локонам. Лицо с чёткими, чуть заострёнными скулами и полными губами казалось невозмутимым, но в уголках рта таилась лёгкая, словно бы снисходительная полуулыбка. А её глаза… Большие, светло-голубые, почти ледяные. Они медленно скользили по залу, будто сканируя и оценивая каждую деталь, и в их глубине читался не столько интерес, сколько холодноватая аналитичность.

Даня, словно по команде, выпрямился, как струна. Его пальцы судорожно сжали мою руку под столом.

— Всё, она здесь, — прошептал он, и в его голосе прозвучала паника. — Три кивка, помнишь?