Духом всегда с Вами,

Р[ерих]

178

Н. К. Рерих — З. Г. Лихтман, Ф. Грант и М. Лихтману

28 декабря 1935 г. [Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

№ 22

Родные наши З[ина], Фр[ансис] и М[орис], вчера получили Вашу телеграмму о том, что требуется второй Меморандум и что Фр[ансис] пресекает зло циркулярного письма^[489]. Оба сведения очень хороши. Сегодня же утром дали Вам телеграмму, чтобы Вы посоветовались с адвокатами о выражениях во втором приготовляемом Вами Меморандуме. Ведь нужно стоять твердо на основе действительности. Ни в [19]26, ни в [19]27 году мы не могли знать ни о каких делах, ибо всем известно, что и в том и в другом году мы были большей частью вообще недосягаемы. Лишь злая воля может делать из экспедиции нечто преступное. Наверное, и адвокаты примут во всем этом деле непререкаемую основную линию о том, что средства, пошедшие на экспедицию, не подлежат налогам. Поистине небывалый случай, чтобы в чем-то обвинять человека, который именно в это время подвергается смертельной опасности, работая во благо человечества. Удивительны злобные махинации, сейчас происходящие. Вообще многое изумительно. Так, например, просматривая Журналы Заседаний, можно видеть, что сперва пожертвование Учреждению г-на Х[орша] определялось в 500 тысяч, а затем в тех же Журналах Заседаний это же пожертвование считается в 400 тысяч, т. е. на сто тысяч меньше. Нормально рассуждая, пожертвования могут лишь увеличиваться, но более чем странно, если пожертвование через некоторый период цитируется в цифре на целых сто тысяч долл[аров] меньше. Получается что-то резиновое, растяжимое и самовольное. Теперь та же растяжимость вносится и в дело экспедиции. Там, где своя рука владыка, очевидно, все возможно. Там, где в одном лице совмещались и жертвователь, и администратор, и доверенное лицо, а теперь еще прибавилось и злоумышление — там поистине все возможно. Эту же полноту возможности доказывают и теперешние нападения на всю основную группу сотрудников Учреждения. Своекорыстие трио желает, чтобы все кругом них было опустошено. И тогда сами они войдут во мрак разложения. То обстоятельство, что они напали на Вас, как разбойники на дороге, в руках юристов будет обстоятельством чрезвычайной важности. Но ведь они не только напали на Вас, они причиняют Вам всевозможные убытки; они заставляют Вас растрачивать Ваше ценное профессиональное время на отражение всяких разбойных нападений. Но ведь потом Вы спросите с них и все причиненные убытки. А какой же валютой они заплатят за омрачение имени? Если даже за одну клеветническую статью газета платит иногда огромнейшие суммы, то чем же может быть возмещено покушение на доброе имя?

Беспокоит нас — целы ли памятные документы в двух витринах в Музее. Помнится, что ключ от них был у Мор[иса]; но ведь ключи могут быть двойные, а кроме того, и замки у витрин, наверное, слабые. Имеется ли перечень хранящегося в витринах? Вообще сохранны ли архивы? Ведь в них было так много материалов, имеющих большое историческое значение. Если происходит столь разбойное нападение, то ведь всего можно ожидать. Посланная в прошлом письме выписка из Журнала Заседаний о том, что члены Совета принесли свой плэдж^[490], тоже имеет огромное значение. Ведь плэдж есть плэдж. Клятва есть клятва — так, по крайней мере, было среди всех, для кого не чуждо понятие чести и достоинства. Также чрезвычайно важно, что, как я уже говорил, с нашей стороны никаких изменений в политике по отношению к учреждениям с тех пор абсолютно не было. Еще раз прикладываю эту выписку, ибо, вероятно, такие документы очень полезны для адвокатов. Трио до такой степени обуяно злонамеренной яростью всех остальных изгнать и уничтожить, что, очевидно, не желает считаться со всем тем, что сами же они подписали и во множестве писем и заявлений выражали. В лучшем случае кто-то заподозрит помешательство, но умалишенные не могут вести дела. Кроме того, всем слишком очевидна преднамеренность и тайные к ней подготовления. Фр[ансис] пишет, что она уже составляет историю этого небывалого случая. Припоминая прошлое, многое встает в новом освещении. Но главное, что и Ваши, и наши сердца чисты. Мы чистосердечно доверяли и вручали наше доверие доносчику-предателю, который вдруг теперь скоропостижно выявил эту свою сущность. Он стремится затоптать и все творчество, и экспедицию, и все данные культурной программы. Вероятно, на свете никогда еще не бывало, чтобы целый Музей, включая треть всего жизненного творчества, оказывался бы в заведомо враждебных руках. Можно представить, что такое там происходит. Выкрикиваются какие-то нелепые обвинения, а в конце концов злоумышленники даже обвинения свои толком не формулируют. Ведь и мы, и Вы могли бы ответить на любое их измышление. Но их измышления так же точно ложны, как пресловутое газетное сообщение о том, что Е. И. — теософическая мадонна, замещает А. Безант и всегда живет в Адиаре. Ведь на такое лживое безумие даже и ответить нельзя. Точно бы намеренный подбор выдумок. Впрочем, все это и есть мерзкая выдумка. Ужасно видеть, что трио четырнадцать лет скрывало свои истинные намерения. Но юристы почувствуют смысл всего происходящего.

179

Н. К. Рерих — З. Г. Лихтман, Ф. Грант и М. Лихтману

31 декабря 1935 г. [Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

№ 22а

Пришли Ваши письма от 10 до 13 декабря. Каждое из Ваших писем — крик души и сердца. Все происходящее показывает, насколько некие личности стараются спешно навредить уже перед Новым Годом. Действительно, как пишет Зина, создается коз-селебр[ейтед]^[491]. Безумцы-злоумышленники пытаются извратить всю истину ради своих корыстных и тайно выдуманных махинаций. Только подумать, что Л[уис] носит какое-то будто бы письмо Е. И., говорящее против бондхолдеров. Ведь это совершенно неправдоподобно, и Вы все знаете, насколько Е. И. и я всегда болели душою о том, чтобы бондхолдеры не пострадали. Сколько раз в наших обращениях подчеркивалась эта забота именно о бондхолдерах. Разве не мы предлагали целый комитет бондхолдерский, разве не мы болели душою о том, что неповинные держатели серии Б должны подвергаться опасности потери денег. В журналах заседаний единодушно была выражена надежда, что не только держатели А, но и серии Б не пострадают. Вы пишете о какой-то непонятной для нас корпорации «Р. М. Трэст». Зачем и как она возникла? Так же непонятна и корпорация «Хольдингс» при каких-то более чем странных лиинах от Л[уиса] и меня самого. О таксах я настолько заботился, даже телеграфно запрашивал Зину, когда возникло подозрение, что действия Л[уиса] становятся враждебными. Поистине, под самою страшною клятвою все мы можем идти в том, что средства шли на экспедицию. Не буду повторять о том, что именно во время двух спрашиваемых годов в большей части мы были вообще недосягаемы. Мы столько приняли опасностей и тягостей, что невероятно подумать, как по какому-то делу страна может не принять во внимание истинные факты. Теперь остается всего месяц до отсылки отчета в Департамент. Но означает ли отсылка отчетов прекращение всех сношений с Департаментом? Думается, что Гартман не учитывает многого, когда говорит о возможности отпуска. Дай Бог, чтобы и в связи с отчетом не было проявлено то же злоумышление. Ведь сейчас происходят самые страшные вещи.

Вы пишете о таинственном посетителе, вылезающем вечером из женской уборной. Госпожа Кр[эн] рассказывает об интимных связях некоторых личностей, наконец, Вы сообщаете о том, что строго доверительный пакет доходит до Зины вскрытый и без всего содержимого. Ведь такие вещи иногда поминаются в Пинкертоновских романах и в литературе о гангстерах. Должны же добропорядочные люди возмутиться такими наслоениями всяких преступных действий. То, что слышала Фр[ансис] о письме в банк «Мор[ган] пл.», лишь доказывает, что подобные письма и явные подметные, вероятно, рассылаются повсюду. Как чудесно, что Зина и Мор[ис] нашли бумаги о том, что их шэры находились лишь на хранении у Л[уиса], ведь и Фр[ансис] правильно помнит, что она дала на хранение вместе с своим совещанием. Мы Вам телеграфировали, что на нашу телеграмму об отозвании доверенности и о лишении права пользоваться шэрами Маст[ер]-Инст[итута] Л[уис] ничего не ответил. К довершению всей братоубийственной злоумышленности трио, вероятно, мечтает окончательно подорвать сердце Е. И. Ведь такая битва, такие воспламенения, такие вражеские стрелы не могут не отражаться. Так платится за всю четырнадцатилетнюю любовь. То, что пишет М[орис] о желудочном воспламенении, вполне естественно. Ведь кто знает, какие темные меры, какая некромантия применяются во вред. Но сила духа и чистота устремлений велики.