С наилучшими пожеланиями от г-жи Рерих и от меня.

Преданный Вам^[228].

69

Н. К. Рерих — М. А. Таубе

30 августа 1933 г. [Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

№ 12

Дорогой Михаил Александрович,

Спасибо за письмо № 7 из Парижа от 18 августа. По поводу посылки специальных делегатов в Америку на Конвенцию, мне кажется, даже и разговора не было. Никто в Америке не предполагал, что будут посылаемы люди из Европы или дальних стран. Ведь общеизвестно, что обычно такие делегаты назначаются из местного консульского или посольского состава. Я уже неоднократно писал и в Америку, и Шкляверу, что главное задание Конвенции — добиться активного сочувствия, принятия Пакта правительством Америки, со всеми активными последствиями. Из прочих же стран если хотя бы какая-либо группа присоединится, то и это уже будет прекрасно. Главное же, чтобы из благих Тюльпинковских пожеланий продвинуть дело вперед по чему-либо фактическому. Относительно Ваших сообщений об Адачи я так и предполагал. Конечно, положение Гаагского Трибунала безмерно благороднее, нежели Общества Лиги Наций. Да и сама история их происхождения отдает большее значение первому, в котором покойный император Александр III приложил инициативу. Итак, не будем тревожить Адачи, тем более что он уже достаточно высказывался за Пакт.

Теперь к делу справедливо выброшенного отовсюду дворянина Павлова. Действительно, этот тип обнаружился совершенно достаточно, и мне кажется, что сейчас вообще какие-либо разговоры с ним уже стали недопустимы. Пусть тьма во тьму и уйдет. Очень рад слышать, что ватиканские впечатления о картине оставили всюду такие хорошие последствия. Шклявер мне писал, что какой-то влиятельный бельгийский журнал «Круа» поместил заметку и снимок с картины^[229]. Не знаю, что именно закрепило хорошее впечатление Ганского, эти ли сведения о Ватикане, или Ваши с ним беседы, или, наконец, моя личная к нему симпатия, но я получил от него очень дружественное письмо, из которого вижу, что старая дружба, несмотря на 32-летний перерыв, не ржавеет. С удовольствием встречусь с ним и думаю, что в нем мы найдем отличный вход в некоторые круги, еще недавно обуянные нелепою клеветою. Если услышите какие-либо дополнительные сведения с той же стороны — сообщите. Любопытно, что «Возрождение» после всего бывшего все-таки обширно напечатало заметку. Наверно, среди навозных куч это обстоятельство, как Вы и пишете, произвело волнение. Вообще, добрые знаки как-то умножились, но я знаю, что когда умножается добро, то всегда и тьма приходит в негодование. Итак, будем зорки. Впрочем, невозможно придавать какое-либо значение таким умалишенным, как Дедлей или Германова, и тутти кванти^[230]. Все происходящее, наконец, становится просто несоизмеримым с тем шипом, который могут производить из своего угла ехидны. Посылаю Вам копию пролетарского стихотворения, выписанного Юрием из книги Милюкова «Очерки русской культуры». Если силы тьмы призывают своих сотрудников к единению и к таким преступлениям, то неужели же так называемые Силы Света уже впали в такой маразм, что стали к добру и злу постыдно равнодушны. В Гаване, судя по газетам, разграблен дворец президента — как видите, так наз[ываемый] народный гнев почему-то выражается именно в разграблении и разрушении. Разве не время думать о спасении и защите культурных сокровищ?

Радуюсь сообщить Вам, что уже семь местных изданий поместили статьи о будущей Конвенции, а в общем мы будем иметь свыше сорока изданий, даже с очень большими посвящениями. Замечательно, что русская пресса в Америке в Нью-Йорке, Филадельфии, Чикаго, Сан-Франциско, Сиэтле напечатала очень много моих статей и усиленно просит о новом материале. Вы пишете, что смена событий так велика, что Вы жалеете о моем отсутствии для обмена мнений. Из этого вижу, что письма Ваши участятся, и я всегда буду рад немедленно ответить, а если нужно, то и послать телеграмму. Словом, будем делать так, как полезнее всего. Очень рад, что семья Ваша в добром здоровье. Примите от нас всех самый сердечный привет. Часто вспоминаем Вас и шлем лучшие мысли.

Духом с Вами.

70

Н. К. Рерих — Е. К. Святополк-Четвертинской

9 сентября 1933 г. [Наггар, Кулу, Пенджаб, Британская Индия]

Дорогая Екатерина Константиновна,

Сведения о болезни Вашей из последнего письма от 29 авг[уста] нас всех глубоко огорчили. Как-то особенно часто мы вспоминали Вас это время и не можем понять, как это никто за все это время не осведомил нас о Вашем нездоровье. Когда что-то касается действительно близких душевно, то хочется знать все подробности и послать еще и еще раз добрые мысли. Как всегда, нам очень нравится Ваша мысль дать книгу Юрия доктору Лаперу. Будьте добры, при свидании дайте ему один экземпляр и скажите Шкляверу дать Вам новую копию книги. Действительно, Лапер хороший сердечный человек, мы его сердечно вспоминаем. Очень рад слышать, что, как я и предполагал, наш друг Георгиев ничего дурного не говорил. Что же касается его описаний местоположения нашего имения, то, вероятно, он повторил те же суперлативы, которыми он выражался и у нас. Конечно, от пальм до снеговых высот, от ручьев до громких водопадов, наконец, от моря роз до гигантских фруктов — прикладываю размеры наших яблок и груш — конечно, трудно встретить где-либо [такие] совмещения. Обидно только, что за дороговизною провоза нельзя по[лу]чить никакой пользы от огромного количества фруктов. Могу легко себе представить, что искренние замечания Георгиева в некоторых з[ме]иных душах вызвали приступы яда. Какой это ужас, что ехидны зависти ползают повсюду и всячески стараются разложить все, что им представляется Светом и Благом. В скором времени посылаю в наш Европейский Центр еще шесть картин, из которых «Звенигород», «Сергиева Пустынь», «Странник Светлого Града»^[231], думаю, будут близки Вашему сердцу. Итак, превозмогая всякие трудности, все работаем и работаем.

Очень интересуюсь, как подвигается издание записок Марии Клавдиевны. Где именно и как выйдет русское издание? Спрашиваю это с некоторою целью. Дело в том, что мне хотелось бы предложить некоторым издателям в Америке эту книгу как часть серии «Записки знаменитых женщин». Для этого же мне прежде всего нужно иметь в руках русское издание, чтобы можно было говорить не только предположительно, но имея нечто в руках. Во всяком случае, сообщите мне, как [об]стоит дело с русским изданием и когда оно предполагается. Если бы у Вас была лишняя коп[ия] на машинке, то мне хотелось бы ее видеть, чтобы при первой возможности пустить в обращение эту мою мысль.

По письму Вашему вижу, что Вы сл[ыш]али о разгроме моих панно. Действительно, озверение и одичание прогрессирует быстро. Вы пишете о многих дурных сведениях о судьбе з[на]комых. Мы тоже слышали многое неутешительное. Но, видимо, чаша переп[ол]няется. Иначе и быть не может, ибо люди, дерзнувшие на отрицание Бога, конечно, не могут быть успешны. Какой это ужас — растущее всюду безбожие! И эта ехидна сатаны ползает по всему миру и затемняет и молодое [по]коление, а это особенно прискорбно. Тем более чувствуется необход[им]ость всех культурных посевов. Часто невозможно усмотреть, для ко[го и] где они потребуются, но сердце чувствует, что каждое слово и деяние о Боге, о красоте, о культуре неотложно нужно сейчас. Начинаем получа[ть] из Америки более утешительные сведения, но все это прежде всего тре[бу]-ет время, и потрясение всей страны не может решаться быстро.

Это лето было особенно дождливым и прохладным, и потому для Е. И. было несколько л[ег]че, и мы не ездили на вершины. Светик сейчас пишет мой отличный по[рт]рет^[232], а Юрий погружен в свой тибетский словарь^[233], который неожиданно разрастается в огромнейший труд и массою новых слов.