Пошла Василиса в поле, долго шла, не день и не два. Видит – большой сугроб. Разрыла его руками, видит – лежит под снегом жених.
Упала на него Василиса, омочила лицо его слезами; жених не шевелится.
Тогда легла она с ним рядом и стала глядеть в зимнее белое небо.
Снег Василису порошит, молоточки в сердце бьют, обручи набивают на тело, и говорит Василиса:
– Желанный мой.
И чудится ей – голубеет, синеет небо, и из самой его глубины летит к земле, раскаляясь, близится молодое, снова рождённое солнце.
Заухали снега, загудели овраги, ручьи побежали, обнажая чёрную землю, над буграми поднялись жаворонки, засвистели серые скворцы, грач пришёл важной походкой, и соломенный жених открыл сонные синие глаза и привстал.
Проходили мимо добрые люди, сели на меже отдохнуть и сказали:
– Смотри, как рожь всколосилась, а с ней переплелись васильки-цветы…
Душисто…
Проклятая десятина
Клонит ветер шёлковые зеленя, солнце в жаворонковом свисте по небу летит, и от земли идёт крепкий, ржаной дух.
Одна только невсхожая полоса с бугра в лощину лежит чёрной заплатой – десятина бобыля…
У десятины стоит бобыль; ветер треплет непокрытую его голову.
– Эх, – говорит бобыль, – третий год меня мучаешь, проклятая! – Плюнул на родную землю и пошёл прочь.
Проходит неделя. В четверг после дождя встречает бобыля шабер и говорит ему:
– Ну, брат, и зеленя же у тебя, – все диву даёмся, ужо заколосятся…
– Врёшь! – сказал бобыль… И побежал на свою десятину.
Видит – выпустили зеленя трубку, распахнули лист, и шумит усатый пшеничный колос.
На чудо не надивуется бобыль, а кошки сердце поскрёбывают: зачем проклинал родную землю.
Собрал бобыль урожай сам-тридцать; из пудовых снопов наколотил зерна, и муку смолол, и замесил из первого хлеба квашню, и лёг подремать на лавке…
Ночь осенняя бушевала ледяным дождём, хлопали наотмашь ворота, выл в трубе ветер.
В полночь поднял бобыль голову и видит – валит из квашни дым. Надувшись, слетела покрышка, и поползло через края проклятое тесто, рассыпалось на полу землёй…
Смекнул бобыль, что с мукой-то неладно, повёз мешки в город к старому пекарю…
Пекарю муку эту продал, деньги зашил в шапку; потом шапку распорол и деньги все пропил, и, когда домой собрался, не было у него ни денег и ни подводы, – один нос разбитый.
Пекарь в то же время замесил из бобылевой муки кренделя, поставил в печь и, когда пришло время, – вытащил на лопате не подрумяненные кренделя, а такие завитуши и шевырюшки, что тут же обеспамятел и послал жену к дворянину продать муку за сколько даст.
Дворянин сидел в саду, одной рукой держал наливное яблочко, другой писал записки.
– Что тебе, милая? – сказал дворянин тонким голосом и прищурился.
– Насчёт пшеничной муки, – сказала пекарева жена, – старик-то мой больно плох…
Купил дворянин в долг проклятую муку и пригласил детей дворянских пирожки с вареньем кушать.
Под сиреневым кустом сели дворянские дети, взяли каждый по пирожку и откусили, а в пирожке лапти – крошеные, старые онучи, щепки, – всякая дрянь.
Побросали дворянские дети пирожки и подали на дворянина в суд.
Прослышал про всё это дело король и сказал:
– Я их всех сам буду судить.
И встали перед светлые его очи: дворянин, пекарь и бобыль… Бобыль как встал, так и глаза разинул и босой ногой почесал ногу.
Король велел объявить всё, как было. Выслушал. Державой и скипетром потряс и говорит:
– Проклял ты, бобыль, родную землю, и за то тебе будет наказание великое.
И приказал мужика отвести вместе с мукой на проклятую десятину, чтобы всю муку приел… Так и сделали… Посадили бобыля посреди его земли и ковшом в рот стали муку сыпать. Три раза попросил бобыль водицы, целую меру приел.
Приел, и распучило. Руки растопырились и одеревенели, через колени на землю поплыл живот, и полезли из бобыля шипы, а волосы стали дыбом, как репей.
Кругом бобыля порос густой и непролазный бурьян по всей десятине.
И долго спустя слышали в колючих порослях – жевало и ухало: то, сидя на земле, ел и проесть не мог проклятую муку проклятый бобыль.
Звериный царь
У соседа за печкой жил мужичок с локоток.
Помогал соседу кое-чем, понемножку. Плохое житьё на чужих хлебах.
Взяла мужика тоска, пошёл в клеть; сидит, плачет. Вдруг видит – из норы в углу высунулась мордочка и повела поросячьим носом.
«Анчутка беспятый», – подумал мужичок и обмер.
Вылез анчутка, ухо наставил и говорит:
– Здравствуй, кум!
«Какой я ему кум», – подумал мужичок и на случай поклонился.
– Окажи, кум, услугу, – говорит анчутка, – достань золы из-под печки; мне через порог перейти нельзя, а золы надо – тёщу лечить, – плоха, объелась мышами.
Мужичок сбегал, принёс золы, анчутка его благодарит:
– За службу всыплю я тебе казны, сколько в шапку влезет.
– На что мне казна, – отвечает мужичок, – вот бы силой поправиться!
– Это дело пустое, попроси звериного царя…
И научил анчутка, как к звериному царю попасть и что говорить нужно.
Мужичок подумал – всё равно так-то пропадать, и полез в крысиную нору, как его учили.
Там темно, сыро, мышами пахнет. Полз, полз – конца не видно, и вдруг полетел вниз, в тартарары. Встал, почесался и видит: вода бежит и привязана у берега лодочка – с малое корытце.
Сел мужичок в лодочку. Отпихнулся и завертелся, помчался – держи шапку.
Над головой совы и мыши летают, из воды высовываются такие хари – во сне не увидишь.
Наконец загорелся свет, мужичок пригрёб к берегу, выпрыгнул на траву и пошёл на ясное место. Видит – высоченное дерево шумит, и под ним, на семи шкурах, сидит звериный царь.
Вместо рук у царя – лопухи, ноги вросли в землю, на красной морде – тысяча глаз.
А кругом – звери, птицы и всё, что есть на земле живого, – сидят и на царя посматривают. Увидал мужичка звериный царь и закричал:
– Ты кто такой? Тебе что надо?
Подошёл мужичок, кланяется:
– Силешки бы мне, батюшка, звериный царь…
– Силу или половину?
– Осьмухи хватит.
– Полезай ко мне в брюхо!
И разинул царь рот, без малого – с лукошко.
Влез мужичок в звериный живот, притулился, пуповину нашёл, посасывает.
Три дня сосал.
– Теперь вылезай, – зовёт царь, – чай, уж насосался.
Вылез мужичок, да уж не с локоток, а косая сажень в плечах, собольи брови, чёрная борода.
– Доволен? – спрашивает царь. – Выйдешь на волю, поклонись чистому полю, солнцу красному, всякому жуку и скотине.
И дунул. И подхватили мужика четыре ветра, вынесли к мосту, что у родного села.
Солнце за горку садится, стадо гонят, идут девки…
Подбоченился мужик и крикнул:
– Эй, Дунька. Акулина, Марья, Василиса, аль не признали?
Девки переглядываются.
А мужик тряхнул кудрями.
– Теперь, – говорит, – пир горой. Посылай за свахой. Я теперь самого звериного царя меньшой сын.
Девки так и сели. А мужик выбрал из них самую румяную да на ней и женился.
notes
Примечания
1
Бельё у солдата что белится, белая кожаная амуниция. Белят её составом из белой глины, а натирается она и вылащивается голою рукою.
2
Глаза.
3
Оплеуха.
4
Лихорадка.
5
Тряпица.
6
Упрямца; это испорченное татарское урус, русский. И поляки говорят: uparty jar Moscal.
7
Хворостина.
