Славик взвился, как ужаленный, и закричал:
– Я выполнял свой долг! Гражданский, понимаете? Был приказ патрулировать и ловить нарушителей – я патрулировал и ловил. А на суде ничего не придумывал, сказал то, что видел. В чем вы меня хотите обвинить?
– Да я-то тебя ни в чем не обвиняю, – товарищ Калинников грустно ухмыльнулся, – но кто-то, видать, иначе мыслит…
Тут снова заговорила Эмма Анатольевна – жестко и безапелляционно:
– Вячеслав поступил совершенно правильно. По-советски. Ему не в чем раскаиваться.
Товарищ Калинников посмотрел на нее с прищуром и проговорил все с той же ехидцей:
– Ему не в чем. А вам?
Она вспыхнула.
– Это что за намеки? Вы о чем?
– О билетике, который вам подсунули. Неспроста же, а? Дайте угадаю: завалили какого-нибудь студентика на экзамене, оставили без стипендии…
Как она разозлилась! Обожгла товарища Калинникова взором медузы Горгоны, прошипела сквозь зубы:
– Экзамен был вступительный. А насчет «завалила»… Прошу не применять ко мне этот жаргон! Так выражаются только невежды!
– А, память таки прорезалась! Ну-ка, ну-ка, давайте поподробнее!.
Эмма Анатольевна не была расположена к откровениям, но случайно проговорилась, и отвертеться от произнесенных слов уже не могла. Дулась, как большая толстая лягушка, пыхтела, но потом, под прицелами устремленных на нее глаз, не выдержала и сдалась.
– Ладно… Допустим, я помню. Если, конечно, это оно… Пришла ко мне на экзамен девица, начала что-то мычать. А я, слава богу, преподаватель со стажем, сразу вижу, готов абитуриент или нет. Не скажу, что она вообще ничего не знала, видимо, все же успела полистать учебник накануне, но этого недостаточно. Нам и так ректорат пеняет, что мы слишком миндальничаем. К нам в Сельскохозяйственный кто только не приходит! Считают, если не поступил в престижный вуз, то уж в этот-то обязательно примут.
– А разве нет? – бормотнул Славик.
Увидев, что кроме него есть еще кому исповедаться, он перестал истерить и больше не кричал, сидел на краю скамьи, сжавшись в комок, как еж, разве что иголок не хватало.
– Нет! – с жаром заверила его Эмма Анатольевна. – Мы никому ничем не обязаны. У нас солидное заведение, с регалиями, а не приют для бездарностей.
– Короче, турнули вы девчонку, – констатировал товарищ Калинников без особой деликатности.
– Не турнула, а указала ей на то, что она еще не готова к поступлению.
– И что она? Поди, рыдала?
– Нет. Гордая попалась. Забрала документы и ушла. Еще и глянула на меня презрительно, будто я какую-то подлость совершила. Паршивка эдакая… – Эмма Анатольевна неожиданно повернулась к Юлечке и гаркнула: – Что, ее тоже надо было пожалеть? У нас в инструкциях, милочка, слово «жалость» отсутствует. Его ни в одном законе нет, и в Конституции тоже.
– Да мы не про законы, – вздохнул товарищ Калинников. – Мы по-человечески.
– Тогда и вы покайтесь, человек с большим сердцем, – съязвила Эмма Анатольевна. – Или здесь только мы с Вячеславом изверги и нелюди, а вы с Юлей ангелы?
Товарищ Калинников повздыхал, налил в чашку из кастрюли уже порядком остывшую воду и под треск мерцающих лучин, косо воткнутых в раму на портрете бородатого лешего, приступил к своему повествованию:
– У меня все проще. Купил я себе машину. Восемь лет на нее в очереди стоял, шесть с половиной тыщ выложил.
– Это ж какая у вас зарплата! – подивился Славик.
– Не министерская. Когда копить начал, двести рублей получал, а когда начальником поставили, подняли до трехсот. Но даже с таким доходом надо было, почитай, два года каждую получку до копейки в кубышку откладывать. А у меня семья, всем есть-пить-одеваться надо, за квартиру платить, в отпуск ездить…
– Считайте, что мы вас пожалели. Валяйте дальше, – проговорила Эмма Анатольевна, которая с удивительной легкостью переходила от интеллигентских речевых оборотов к мужланской грубости.
– А дальше выехал я на своем жеребчике в первый раз в магазин. Поставил его возле тротуара. Отвернулся и вдруг – бац! Придурок малолетний на велике в него врезался. Зеркало снес, дверцу помял, краску содрал в пяти местах. Еще и стекло треснуло…
– А с придурком что? Живой остался? – поинтересовался Славик.
– Хоть бы царапина! Велик всмятку, а ему ни шиша… Везучий!
– И что вы с ним сделали? – спросила Юлечка.
– Хотел в милицию отволочь. Но он несовершеннолетний, лет пятнадцать ему было… Пугнул я его как следует, говорю: веди к родителям. А у него только мать, больная вся. Говорит, он за лекарствами для нее в аптеку ехал, потому и торопился так. Ну, я ж не зверь. Говорю, давайте договоримся по-хорошему. Не буду я в милицию заявлять, но вы мне ущерб возместите.
– И много вы им ущерба насчитали? – скривила губы Эмма Анатольевна.
– Сколько было, столько и насчитал. Ни полушки не прибавил. Сто восемнадцать целковых.
– А вам в голову не пришло, что для них это, может быть, целое состояние?
– И что теперь? Почему я прощать должен? Мне деньги, между прочим, не с неба падают. Я пусть и начальник, но у себя в кабинете штаны не просиживаю. Мотаюсь по объектам, слежу, чтобы всё вовремя делали и качественно. Иной раз и сам за сварочный аппарат берусь, показываю, как надо… Так что цену рублю знаю.
– И чем закончилось? Заплатили они вам?
– А куда б они делись! Заплатили. Плакались, что в долги пришлось залезть, последнее продать, но мне какая печаль? Они мне не родня, не друзья… А за свои ошибки каждый должен сам расплачиваться. Разве не так?
Помолчали. Если кто и не был согласен с товарищем Калинниковым, то не нашел нужных доводов, чтобы опровергнуть его суждения.
Эмма Анатольевна вперила взгляд в Юлечку.
– Остались только вы. Говорите. Не факт, что мы все доживём до завтра, так что у нас сегодня вечер признаний.
Юлечка не противилась. Во-первых, бестактно было отмалчиваться, когда все вокруг без утайки поделились своими историями. А во-вторых, что ей было скрывать?
Она честно рассказала о поведении Весты-Ванды, о ее нерадивости, о комсомольском собрании и общественном вердикте.
– Получается, и ты вся такая невиноватая? – произнес со смешком товарищ Калинников.
Юлечка не удостоила его ответом. Кто бы говорил! Если и у нее, и у Славика, и у Эммы Анатольевны имелись моральные оправдания, то он повел себя как натуральный жмот. Семь шкур содрал за свой поцарапанный драндулет…
– Я одного не понимаю, – заговорил Славик, когда откровения подошли к концу. – У каждого из нас были конфликты с разными людьми. Почему же нас собрали вместе?
– Погодите, – остановила его Эмма Анатольевна и обратилась к Юлечке: – Вы сказали, у этой вашей Ванды внешность была нерусская?
– Да. Что-то восточное, ближе к арабскому.
– Девица, которая сдавала мне экзамен, тоже была откуда-то из тех краев. Кожа смуглая, волосы черные… очень характерное лицо, такое сложно забыть.
– Может, это и была Ванда… или Веста? Ее исключили из университета, и она подалась к вам.
– Нет. По времени не совпадает. Но они могли быть родственницами.
– Но тогда мозаика складывается! – воскликнул Славик. – Парня, которого я поймал в Девяткино, звали Рашидом. У него и кличка была Падишах.
Товарищ Калинников кивнул.
– Мой тоже был нерусских кровей. Это одна семейка, тут и к бабке не ходи.
– Чему же мы удивляемся? Мы разрушили жизнь четырех человек, которых некому было поддержать. И то, что с нами сейчас происходит, – это возмездие.
Эмма Анатольевна недобро покосилась на Славика.
– Экий пафос! «Разрушили… возмездие…» Неуместные слова, юноша. Начнем с того, что ничего мы не разрушали. И карать нас не за что, мы не уголовники какие-нибудь.
Пристыженный Славик умолк. После этого беседа сама собой угасла, и все тихо разошлись по комнатам.
Укладываясь спать, Юлечка думала над высказыванием Эммы Анатольевны. Старушка права: они не уголовники, действовали в рамках закона, справедливо. Но почему же после всего, услышанного сегодня, Юлечке стыдно и не хочется больше видеть этих людей, ставших вместе с нею пленниками треклятого коттеджа…
