Я простояла ещё минут пять, упрямо глядя в экран, будто могла заставить ответ появиться силой воли. Но экран оставался мёртво-чёрным. Ни уведомлений. Ни прочтения. Ничего.

И тогда я приняла абсолютно безрассудное решение.

Всё это время — целых два дня — я таскала с собой его толстовку в рюкзаке. Не потому что она мне нужна была, а потому что… надеялась. Что он напишет. Что попросит вернуть. Что объявится.

Но он молчал.

Я молча расстегнула рюкзак, нащупала мягкую ткань и вытянула толстовку.

Плотная, тёплая, с запахом, который застрял где-то в подкладке — немного парфюма, немного кофе и что-то ещё… его.

Натянула её на себя, как броню. Опустила капюшон до самого подбородка, прикрывая лицо.

В кармане всё ещё была его ID-карта — пропуск, который он мне сунул, когда я замещала его на французском. Пальцы сжались вокруг пластика. В груди громко стучало сердце.

Громкий вдох. Решение принято.

Я не даю себе больше ни секунды на сомнения — и резко открываю калитку, заходя на территорию гимназии.

Шаг за шагом — в сторону мужского общежития.

Территория казалась слишком тихой. Чужой. Но я шла уверенно. Как будто имела на это право. Как будто принадлежала.

И странное дело — я всё ещё помнила номер его комнаты.

Тот самый. После того как пробралась сюда в первый день… и была обнаружена им же.

Общежитие оказалось пугающе тихим. Даже слишком.

Каждый шаг отдавался гулом в пустом коридоре, как будто здание само предупреждало: «Ты не должна здесь быть».

Я шла, почти не дыша, стараясь слиться со стеной и делать вид, что я — вполне законный житель этой крепости мужской элиты.

Толстовка, капюшон, ID-карта — всё это внезапно казалось щитом, хоть и хлипким.

Поднявшись на нужный этаж, я оказалась перед знакомой дверью. 212.

Сердце громко бухнуло в грудной клетке, как будто предупредило:

«Дальше — точка невозврата.»

Я замерла.

Стояла, не решаясь ни постучать, ни повернуть ручку. Просто — стояла.

Глупо. В чужой толстовке, в чужом здании, перед чужой дверью.

А если он там? А если не один? А если… не хочет меня видеть?

В голове моментально начали бегать все возможные сценарии — один неловкий, другой постыдный, третий вообще катастрофа.

Я уставилась на дверь, будто она могла ответить вместо него. Хоть как-то. Хоть чем-то.

Может, уйти? Просто развернуться и убежать, пока никто не увидел…

Рука всё же дрогнула и поднялась. Застыла в воздухе. Сантиметр от двери.

Ну давай, стукни. Один раз. Просто — чтобы знать.

13

Вдруг где-то в конце коридора послышался мужской гул. Смех. Чьи-то голоса. Шаги.

Сердце рвануло вверх, как лифт без тормозов.

Чёрт-чёрт-чёрт!

Я быстро подняла кулак и постучала — коротко, резко, почти на автомате. Не стала дожидаться ответа.

Плевать.

Толкнула дверь — и ввалилась внутрь, захлопнув её за собой.

Спина прижалась к прохладному дереву, дыхание сбилось, как после марафона. В голове звенело: Ты сумасшедшая. Абсолютно. Официально. С медицинской справкой.

Но мне было уже всё равно.

Комната встретила меня тишиной и мягким светом из настольной лампы.

И… Леоном.

Он лежал на кровати, полулёжа, с открытой книгой в руках.

На пару секунд он застыл, будто кадр на паузе, не веря, что я действительно стою перед ним.

Наши взгляды встретились.

А потом я увидела его губу — разбитую, припухшую. Яркое подтверждение моих догадок.

Они действительно подрались. Он и Егор.

Желудок болезненно сжался. Всё внутри пошатнулось.

— Ты… — начала я, но голос предал. Сел. Пропал.

Леон молча смотрел на меня. Не отрываясь. Как будто я была не просто нарушительницей границ его комнаты, а кем-то… большим. Или, наоборот, кем-то, кого он хотел прогнать. Или обнять. Или всё сразу.

— И тебе привет, Шурочка, — усмехнулся он, откладывая книгу в сторону.

Улыбка была не той, к которой я привыкла. В ней чувствовалась усталость. И что-то ещё.

Глухое. Острое. Как заноза под ногтем.

— Чем обязан такому визиту?

Он приподнялся на локтях, глядя на меня с той самой ленивой полуулыбкой, которая обычно выбешивала.

Но в его взгляде что-то мелькнуло. Боль? Усталость? Или раздражение? Я не была уверена.

— Я… — я запнулась, голос предательски дрогнул. — Я писала тебе.

— Вижу, — кивнул он спокойно. — И даже лично доставила сообщение. Креативно, ничего не скажешь.

Я опустила взгляд. Капюшон всё ещё скрывал половину лица, но чувствовала я себя полностью обнажённой. Он будто видел меня насквозь.

— У тебя губа… — тихо пробормотала я. — Это…

— Красиво, да? — хмыкнул он. — Можешь не врать, я в курсе: в этом сезоне разбитые губы — не тренд.

— Это Егор?.. — выдохнула я, хотя уже знала ответ.

Он не ответил сразу. Просто смотрел. Слишком долго. Слишком пристально.

А потом, чуть склонив голову, сказал тихо:

— Поверь, ему прилетело хуже. Я отделался только губой.

Я сжала кулаки, злясь на себя, на него, на всю эту глупую ситуацию.

— Я не хотела, чтобы вы… из-за меня…

— Всё нормально, — снова усмехнулся он. Но теперь в этой усмешке не было ни легкости, ни настоящей злости — одна лишь усталость.

— Мы решили вопрос по-мужски. Даже пожали друг другу руки. Как у вас там говорится… мир, дружба, жвачка?

Он отвёл взгляд и будто бы на секунду погрузился куда-то внутрь себя.

А у меня вдруг перехватило дыхание.

Потому что несмотря на все его шутки и фразы с подколом — он дрался.

Из-за меня.

— Саша, зачем ты здесь? — вдруг прямо спросил он.

Без намёков. Без подколов. Просто в лоб.

— Я волновалась, — вырвалось у меня прежде, чем я успела обдумать, как это прозвучало.

— В смысле… ты подрался. Из-за меня. И у тебя… — я запнулась, глядя на его губу. — У тебя же она даже не обработана.

— Ну и что? — пожал он плечами. — Синяк — не конец света.

— Леон, ты что, с ума сошёл? А если шрам останется? Ты хоть в медпункт ходил?

Он приподнял бровь, будто ему стало весело от самой мысли об этом.

— Зачем? Это же просто губа. С девушками теперь будет интереснее знакомиться. Типа, «привет, хочешь знать, откуда у меня этот шрам?»

— О, боже, — закатила я глаза. — Где у тебя аптечка?

Он мотнул головой в сторону комода:

— В правой задвижке.

Я подошла, достала белую пластиковую коробочку и вернулась обратно. Присела на край кровати.

Он не шелохнулся.

Открыла аптечку, нащупала перекись, ватку.

— Можно я… обработаю?

Он чуть приподнял бровь, лениво, но с интересом.

Потом медленно кивнул:

— Доверяю тебе своё лицо. Так что смотри, Шурочка… если останется шрам — ты будешь за него отвечать.

Я взяла ватный диск, налила на него перекись и, поднеся к его лицу, вдруг замерла.

Он смотрел на меня снизу вверх, не двигаясь, позволяя поднести руку ближе.

Слишком близко.

— Сейчас щипать будет, — пробормотала я, больше чтобы себя предупредить, чем его.

— Не бойся, я выживу, — хмыкнул он. — По крайней мере, попытаюсь не закричать как девчонка.

Я осторожно коснулась ватой его губы. Он даже не вздрогнул. Только слегка сжал челюсть.

Перекись зашипела, и в этом звуке была почти интимная тишина.

Моя ладонь непроизвольно легла ему на щёку — чтобы зафиксировать, чтобы не дрожать, чтобы не показать, как дрожу.

Кожа под пальцами была тёплая. Немного шероховатая от щетины. Живая. Настоящая.

А я… я почти перестала дышать.

Он не отстранился.

Просто смотрел. В упор.

Словно изучал. Словно впервые видел.

Словно в эту секунду хотел сказать что-то важное… но не знал — стоит ли.

— Вот, — тихо сказала я, убирая руку. — Готово.

— И всё? — хрипло выдохнул он. — Уже уходишь? Даже не поставишь «пластырь поцелуем»?

Я резко подняла глаза. Он улыбался — но взгляд был странно серьёзным.