потенциальную мишень. Подобным образом сексуальное насилие воспроизводит и тендерное

различие (женщины как уязвимые и зависимые от мужчин существа нуждаются в защите;

женщины не смеют

176

появляться в мужском пространстве, например на улице, из-за боязни стать жертвой насилия),

и тендерное неравенство28.

К объяснению социального конструирования тендерных отношений

Так как же мы будем думать о тендере с социологической точки зрения? Элементы

определения кажутся достаточно ясными. Мы исследуем три связанных уровня: 1)

идентичность, 2) взаимодействие, 3) институты — и взаимодействия между ними, чтобы

объяснить связанные явления: тендерное различие и тендерное неравенство.

Во-первых, мы пришли к пониманию того, что тендер — не «вещь», которой обладает

каждый, а набор действий, которые каждый делает. Когда мы «делаем» тендер, мы делаем это

перед другими людьми; и таким образом он проходит утверждение и легитимацию в оценках

других. Тендер — меньше свойство индивида и больше — продукт наших взаимодействий с

другими. Уэст и Зиммерман называют тендер «управляемым свойством», которое было

«изобретено для того, чтобы другие могли судить о нас и реагировать на нас определенным

образом». Женщины и мужчины — различные социальные группы, сформированные в

«конкретных, исторически изменяющихся и в общем неравных социальных отношениях». То,

что британский историк Э.Р.Томпсон однажды написал о классе, точно также применимо и к

тендеру. Тендер «является отношением, не вещью», и, как и в случае с любыми другими

отношениями, мы активно участвуем в его строительстве. Мы не просто унаследовали

мужские или женские половые роли, но активно — интерактивно — и постоянно определяем

и пересматриваем, что значит быть мужчиной или женщиной в наших ежедневных

взаимодействиях. Тендер — это то, что каждый делает, а не то, что каждый имеет29.

Во-вторых, мы понимаем, что делаем тендер в каждом взаимодействии, в каждой ситуации, в

каждом институте, в котором оказываемся. Тендер — это ситуационное исполнение, аспект

взаимодействия в той же мере, что и идентичности. Как пишет Мессершмидт, «тендер — это

ситуационное исполнение, в котором мы производим формы поведения, воспринимаемого

другими в той же самой непосредственной ситуации как мужское или женское». Тендер — то,

что мы привносим в эти взаимодействия и что в них далее воспроизводится

30

177

При этом мы делаем тендер не в безгендерном вакууме, а скорее в гендеризованном мире, в

гендеризованных институтах. Наш социальный мир построен на системном, структурном

неравенстве, основанном на тендере; социальная жизнь воспроизводит и тендерное различие,

и тендерное неравенство. Мы должны думать о мужественности и женственности «не как о

единичном объекте с его собственной историей, но как о постоянно исторически

конструируемой развивающейся социальной структуре». Кэтрин Пайк дает следующее

определение тендера:

«Тендер — это эмерджентное свойство ситуационного взаимодействия, а не роль или признак.

Глубоко закрепленная и обычно бессознательная вера в мужскую и женскую неизменную

природу обусловливает исполнение тендера в повседневных взаимодействиях. Поскольку

формирование этих верований происходит в макроструктурных отношениях власти, соответ-

ствующие культурно приемлемые способы производства ген-дера осуществляются в пользу

мужских интересов за счет женских. Таким образом воспроизводятся тендерные отношения

власти»31.

Короче говоря, социология — это уникальная лаборатория, в которой мы можем

действительно разобраться в различиях между женщинами и мужчинами, а не в том, что нам

таковыми различиями кажется, также как и в способах их производства, благодаря которым

тендерное различие оказывается продуктом, а не причиной тендерного неравенства. Мы —

гендерно сформированные люди, и мы ведем гендеризованную жизнь в гендеризованном

обществе, — но все же живем на одной и той же планете. (Фактически, может быть, только на

этой планете такие различия действительно являются значимыми.) Далее в этой книге мы

рассмотрим некоторые институты, которые создают тендерное различие и воспроизводят

тендерное неравенство, — семью, школу, рабочее место. Мы также проследим за теми

способами, которыми выражаются эти различия и неравенство в наших взаимодействиях друг

с другом — в любви, в сексуальных отношениях, в дружбе и в насилии.

ЧАСТЬ II

Гендеризованные идентичности,

гендеризованные институты

Глава 6

Гендеризованная семья

Никто прежде не просил нуклеарную семью жить замкнуто, как будто в клетке, как сейчас это делаем мы.

Без родственников, без поддержки, мы поставили ее в невозможную ситуацию.

Маргарет Мид

Я не люблю ностальгии, разве что она — моя.

Лу Рид

Почти десятилетие назад, в 1992 г., тогдашний американский вице-президент Дэн Куэйл начал

общественные дебаты о семье тем, что стал критиковать персонажей телевизионных шоу. Для

него решение Мерфи Браун, героини одного из бесчисленных сериалов, стать матерью-

одиночкой являлось насмешкой над ролью отцов и представляло семьи одиноких матерей

«как просто один из вариантов выбора стиля жизни». Сорок один миллион американцев

наблюдали риторическую месть этой героини. 21 сентября 1992г. она с экрана отчитала

Куэйла за «крайне несправедливые слова», напомнив ему и Америке, что «семьи бывают

разной формы и размера».

Но этим все не закончилось. Год спустя водном журнале было сказано, что «Дэн Куэйл был

прав», и внезапно Америка завела споры о так называемых «семейных ценностях». Некоторые

кричали, что семья «в кризисе» и разваливается из-за высокого уровня разводов,

подростковых беременностей, монородительских семей, детей работающих матерей, которых

воспитывают чужие люди, а также геев и лесбиянок, требующих права вступать в брак и

иметь или усыновлять детей. По их словам, «традиционная» нуклеарная семья 1950-х гг. из

фильма «Предоставьте это Биверу!» и других комедий, посвященных тому времени, которая

была использована одним из защитников этой модели в качестве примера «законного,

гетеросексуального, моногамного брака на всю жизнь, основанного на привязанности и

товарищеских отно-

181

шениях, с четким разделением труда, с женщиной-домохозяйкой и мужчиной,

обеспечивающим семью и имеющим в ней основную власть», стремительно исчезла под

двойным напором «общества вседозволенности» и «государства всеобщего благосостояния»

(welfare state). Множество карательных политических инициатив было разработано для

поддержки оказавшегося в осаде института семьи и восстановления именно этой семейной

модели, включая законы, направленные на ограничение развода, ограничение права женщины

на аборт, воспроизводство гетеросексуальной семьи как нормы и превращение брака из

юридически исполняемого контракта в священное «соглашение»1.

Другие, тем не менее, приветствовали новые и разнообразные изменения в семье, считая, что

они подтверждают силу американской семьи. Для них проблемы семьи коренились как раз в

убеждении, будто модель комедии положений 1950-х гг. остается универсальной и

универсально желательной семейной моделью. На самом деле карательные политические

инициативы усиливали те самые проблемы семьи, для решения которых предназначались,

ограничивая в результате равенство женщин и возможность выбора для детей. Если

попытаться осуществить ту версию семейных ценностей, которую предлагают правые, то, как