неравенство», — пишет криминолог Джеймс Мессершмидт. И снижение этого страха, как

выразилась криминолог Элизабет Стан-ко, «принесет больше пользы, чем уличное

освещение»67.

Конечно, лучше начать с улучшения освещения. Но мы должны защитить женщин от культуры

насилия, которая так часто

404

превращает их в мишени. А также мы должны защитить мальчиков «от культуры насилия,

которая развивает их худшие наклонности, укрепляя и усиливая атавистические ценности

мистики мужества». В конце концов, сами мужчины оказываются жертвами насилия именно

потому, что они его порождают68.

Часто за биологическими объяснениями кроется желание уйти от проблемы. «Мальчишки

есть мальчишки», — говорим мы и беспомощно разводим руками. Но даже если бы все

насилие биологически программировалось тестостероном или эволюционными требованиями

репродуктивного успеха, распространенность мужского насилия в Америке все равно

поставила бы на политическую повестку дня вопрос: как мы будем устраивать наше общество

— максимизировать или минимизировать насилие? Это — политический вопрос, и он требует

политических ответов, которые побудили бы нас найти альтернативные, ненасильственные

пути для самовыражения мужчин в качестве мужчин.

Я искренне верю, что мужчины — не биологически запрограммированные жестокие хищники.

Я полагаю, что мы можем сделать гораздо больше, чем кивать на биологию или стыдливо

молчать и тем самым поддерживать насилие и соучаствовать в нем. Когда правые начинают

поносить мужчин, выставляя их одуревшими от тестостерона агрессивными хамами (именно

поэтому женщины должны оставить работу и вернуться домой, чтобы получше обуздать нас),

большинство мужчин знает, что все эти разговоры — ложь. Но в этой лжи есть доля правды.

Пока мужчины молча сочувствуют жертвам или отрицают насилие, можно подумать, что мы

ему потворствуем. «Все сильные чувства, — писал великий британский социальный критик

XIX в. Джон Раскин, — производят в нас ошибочные представления о внешнем мире». Пока

мы не преобразуем смысл мужественности, мы будем воспроизводить эту фальшь с неиз-

менно трагическими последствиями.

Эпилог ВОЗМОЖНО ЛИ

общество без гендера?

Принцип, господствующий над нынешними социальными отношениями между обоими полами —

легальным подчинением одного пола другому, — есть зло в самой сущности и одна из главнейших преград

человеческому прогрессу..он должен быть заменен принципом полного равенства, не допускающим

никакого преобладания или привилегий с одной стороны, никакой неправоспособности с другой.

Джон Стюарт Мшшь*

На заре нового тысячелетия мы вглядываемся в будущее. В каком обществе мы хотим жить?

Каково будет его тендерное устройство?

Признание непреодолимости тендерных различий ведет к политике отказа от социальных

изменений и достижения тендерного равенства. Тот, кто объявляет, что мужчины и женщины

происходят с разных планет, хочет заставить вас поверить, что в лучшем случае мы можем

надеяться на своего рода разрядку межпланетной напряженности, при которой мы с раздражением

будем мириться с не подлежащими искоренению недостатками другого пола, а психологи будут

богатеть, изображая переводчиков, пытающихся расшифровывать непонятные нам языки.

Для меня очевидно, что между женщинами и мужчинами гораздо больше сходств, чем различий, и

что нам нужно гораздо меньше «космических» переводчиков и гораздо больше тендерного

равенства, чтобы и женщины, и мужчины могли жить согласно своим желаниям. Будущее

тендерных различий тесно связано с будущим тендерного неравенства. Чем меньше будет

тендерное неравенство, тем меньше будет различий между женщиной и мужчиной.

Кроме того, межпланетная теория тендерных различий совершенно игнорирует исторические

данные. В течение целого столетия мы неуклонно шли к уменьшению тендерного неравенства,

удаляли барьеры, которые стояли на пути женщин во

Цит. по: Милль Дж.Ст. О подчиненности женщины. СПб.; Тип. Е.А.Благосветовой, 1882. — Прим. ред.

406

всех сферах жизни общества, защищали женщин от тех мужчин, которые силой пытались

противостоять их появлению в обществе или отсрочить его. В результате оказалось, что женщины

могут превосходно работать в «чисто мужских» сферах, а мужчины отлично справляются с «чисто

женскими» профессиями. Если не верите мне, поговорите с женщинами — хирургами, адвокатами

и летчицами; поговорите с мужчинами — нянями, учителями, социальными работниками, а также

с отцами-одиночками, которые растят своих детей.

В этой книге я затронул некоторые вопросы нашего генде-ризованного общества. Я показал, что

между женщинами и мужчинами больше сходств, чем различий, что все мы родились на одной

планете. Я показал, что тендерное неравенство не только производит наблюдаемые различия, но и

рождает культурные стимулы искать различия, для которых нет или почти нет реальных

оснований. Кроме того, я показал, что тендер — это не свойство индивидов, которое развивается в

ходе социализации, а система отношений, которая производится в наших социальных

взаимодействиях друг с другом внутри гендеризо-ванных институтов, чье функционирование

воспроизводит тендерное неравенство, а следом и тендерные различия.

Я также указал на существенное сближение между тендерами за последние 50 лет. В сексуальном

поведении, в движущих силах дружбы, в попытках совместить работу с семейными заботами, во

взглядах и ожиданиях женщин и мужчин относительнообразованияи работы тендерный разрыв

сокращается. (Единственным исключением, как я писал в последней главе, является насилие.)

Праздновать тендерное сближение в поведении и в установках не равнозначно стремлению

лишить людей гендера. Это — не признание андрогинии. Некоторые психологи предложили

андрогинию как решение проблем тендерного неравенства и тендерных различий. Под

андрогинией подразумевается такое сглаживание тендерных различий, при котором женщины и

мужчины будут думать, поступать и вести себя в некоем «гендерно нейтральном» стиле. В

«мужественности» и «женственности» будут видеть архаичные понятия, по мере того как каждый

будет становиться все более «просто человеком».

Подобные предложения конструктивнее пораженческих заявлений о неизменности различий, на

которых настаивают сторонники «межпланетной» теории. Ведь сторонники андрогинии, по

крайней мере, признают социальную сконструированное^ тендерных различий и возможность их

изменения.

407

Но андрогинная теория остается непопулярной в качестве политического и психологического

выбора, поскольку она стремится к устранению различий между людьми и смешивает

равенство с одинаковостью. Многими из нас идея одинаковости воспринимается как призыв к

принудительному растворению различий в мягкой, безвкусной амальгаме, в которой индивид

теряет свои особенности. Это напоминает голливудские образы коммунизма, где классовые

различия сливаются в бесцветную, аморфную массу, в которой все выглядят, поступают и

одеваются одинаково, или рекламные ролики, в которых показывают бедно, но одинаково

одетых русских. Андрогинии часто боятся, потому что думают, что реализация этой идеи

загонит жизнь в плоское, совершенно пустынное, дегендеризован-ное пространство. Разве

единственный способ установления равенства между женщинами и мужчинами в том, чтобы

стать одинаковыми? Разве нельзя представить равенство, основанное на признании и

уважении различий?

Опасения андрогинии смущают нас как тендер изо ванных людей с гендеризованнЫми

признаками. Дело не в том, чтобы женщины и мужчины стали еще больше походить друг на