И заметет!..

Декабрь 1961. Ленинград

РЕПОРТАЖ

К мужику микрофон подносят.

Тянут слово из мужика.

Рассказать о работе

                             просят

в свете новых решений ЦэКа!

Мужику

           непривычно трёкать.

Вздох срывается с языка.

Нежно взяли его за локоть:

тянут

        слово

                 из мужика!..

Апрель 1962. Ленинград

МУМ

(марш уходящей молодости)

Стукнул по карману,— не звенит:

             как воздух.

Стукнул по другому,— не слыхать.

             Как в первом...

В коммунизм — таинственный зенит —

             как в космос,

полетели мысли отдыхать,

             как птички.

Но очнусь и выйду за порог,

             как олух,

и пойду на ветер, на откос,

             как бабка,

о печали пройденных дорог,

             как урка,

шелестеть остатками волос,

             как фраер...

Память отбивается от рук,

             как дура.

Молодость уходит из-под ног,

             как бочка.

Солнышко описывает круг,

             как сука,—

жизненный отсчитывает срок...

             как падла!

Апрель 1962. Ленинград

РАСПЛАТА

Я забыл,

             что такое любовь.

Не любил я, а просто трепался.

Сколько выпалил клятвенных слов!

И не помнил, когда просыпался.

Но однажды,

                   прижатый к стене

Безобразьем, идущим по следу,

Словно филин, я вскрикну во сне,

И проснусь,

                 и уйду,

                            и уеду,

И пойду, выбиваясь из сил,

В тихий дом, занесенный метелью,

В дом, которому я изменил

И отдался тоске и похмелью...

Поздно ночью откроется дверь.

— Бес там, что ли, кого-то попутал

У порога я встану, как зверь,

Захотевший любви и уюта.

Побледнеет и скажет:

                                 — Уйди!

Наша дружба теперь позади!

Ничего для тебя я не значу!

Уходи! Не гляди, что я плачу!

Ты не стоишь внимательных слов,

От измен

              ты еще не проспался,

Ты забыл, что такое любовь,

Не любил ты, а просто... трепался!

О, печальное свойство в крови!

Не скажу ей: «Любимая, тише»,

Я скажу ей: «Ты громче реви!

Что-то плохо сегодня я слышу!»

Все равно не поверит она,

Всем поверит, но мне не поверит,

Как надежда бывает нужна,

Как смертельны бывают потери.

И опять

            по дороге лесной,

Там, где свадьбы, бывало, летели,

Неприкаянный, мрачный, ночной,

Словно зверь, я уйду по метели...

1962

Публикация Эдуарда Шнейдермана

МУЗЫКАЛЬНЫЙ ПЕТЕРБУРГ В ПАМЯТИ ПОЭТА

К 100-летию со дня рождения О. Э. Мандельштама

БОРИС КАЦ

Л. Зельманова. Портрет О. Э. Манделыитама. 1914

«Всё перепуталось, и сладко повторять...»

Строка стала уже хрестоматийной, а потому легко отламывается от цельного кристалла стихотворения, становится расхожей цитатой, гуляет в обиходной (интеллигентской, разумеется) речи, применяется кстати и некстати, и уже не всякий ее произносящий помнит, у кого и где «всё перепуталось» и что именно «сладко повторять».

Вот и я сейчас, глядя сквозь этот прозрачный обломок на то, что называется «текущей культурной жизнью», думаю (вслед за многими), что в ней «всё перепуталось» и что издателям стало особенно «сладко повторять» сказанное (то бишь напечатанное) лет 60—80 назад, а позже забытое, обруганное, запрещенное... Сладость повторения понятна, и слава Богу, что повторяют: перепечатки, репринты, переиздания, будем надеяться, лишними не окажутся. Ну а то, что «всё перепуталось» и возникает даже некоторая толкучка (кто кого опередит в благородном деле возрождения культуры), так это, видимо, неизбежно, хотя, признаться, отчасти и смущает. Смущают и праздничные фанфары по поводу очередного возвращения той или иной изгнанной некогда ценности. С одной стороны — как не радоваться! А с другой — потише бы, что ли? Уж больно деликатная эта церемония — восстановление порушенных вандалами надгробий; некоторая эмоциональная сдержанность ей, на мой вкус, не помешала бы...